- У тебя было много женщин?
Пора бы ему освоиться с тем, что в общении она человек сложный, обладает способностью - настроенчески и содержательно - выполнять немыслимые кульбиты, перевороты и сальто с винтом.
- Много?
Что-то случилось, перепуталось...
Что-то вроде органчика, встроенного в голову, сработало: пришла в движение его вывихнутая ручка, взвелись и напряглись пружины механизма, тронулись, клацая зубами, шестеренки, скрипнули втулки, и из него неожиданно вывалилось нечто, ни разумом, ни волей не управляемое, механическое:
- Если ты имеешь в виду физическую близость, то да... Три раза. И всякий раз это заканчивалось полным провалом.
- Хм-м-м... - раздумчиво тянула она. - А тебе приходилось спать с карлицей?
- Да, однажды, - опять не он, опять органчик; прохрипел эту вертящуюся вокруг своей оси идиотскую фразу, умолк, испустил дух. - Но романа у нас не получилось.
Он инстинктивно зажмурился, пробуя стряхнуть путы наваждения, взвыл от боли в глазу и - в себя возвратился; возвратился - в постель, где жидкая подушка подпирала спину, а в руке грелась бутылка, а на бедре - ее щека.
- Что это такое было, а, монашка? Как ты думаешь?
- Не знаю... Со мной такое не впервой, - прикрывала глаза, немо шевелила губами, вслушиваясь в себя. - Да. Последний раз в прачечной было. На что походит это ощущение?
- Черт его знает, на органчик в голове.
- Органчик? Возможно... Очень похоже. Я зачем-то сказала совершенно незнакомому человеку, что забыла у тебя сигареты. И что мне страсть, как хочется курить. Затянулась - меня чуть не вывернуло, настолько мне курить не хотелось... Ладно, пойду ванну приму.
Он не заметил, как задремал. Что-то заставило его открыть глаза, вернее сказать, один глаз.
Она стояла в дверях.
- А ты, оказывается, любишь попеть, а, Панин?
Петь? Боже упаси, подумал он. Разве что во сне, не исключено, что мне пришла охота помурлыкать нечто грустное, бродя по развалинам своего угодившего в катастрофу тела и разогревая в душе степную бесконечную тоску. Интересно - что?
- Как - я мурлыкал на английском?
Не в этом суть, заметила она, а в том, как песенная фраза - чисто мелодически и настроенчески - была интерпретирована: стартуя с плавной и несколько слащавой, пасторальной интонации, она финишировала в четком, сугубо маршевом ритме.
- Tomorrow belongs, tomorrow belongs, tomorrow belongs - to me! - Вот что ты мурлыкал.
- Бред... Какой завтрашний день? Как всякий здравомыслящий человек я давно не верю в завтрашний день. Хотя - настроение... Пастораль, говоришь, перетекающая в марш? - он плотнее закутался в одеяло. - Не стой на сквозняке, простынешь. - Она скользнула под одеяло; ноги холодные, точно ходила босиком по снегу. - Я кажется, догадался, что это могло быть.
- Что?
- Невольная ссылка на давешний митинг, причудливая аллюзия - ты, монашка, осталась в машине, а я пошел проведать толпу, растекающуюся темным пятном по площади. Потолкался и вдруг услышал, как над сдержанным гомоном, вот именно над ним, возник голос.
Он вспомнил все - предельно четко.
Это был юношеский, еще не согнутый возрастом, голос, прямой и чистый.
Юноша стоял метрах в десяти от него, на вид ему было лет двенадцать; коротко стрижен, одет невзрачно - во что- то, серое, но опрятно. И вдруг он запел.
Народ на митингах частенько разогревает себя песнопениями, но в том-то и странность, что в слишком всем нам хорошо знакомой мелодии, которую он старательно выводил, звучала интонация, совершенно не ладящая со смыслом, пасторальная и протяжная - примерно с таким чувством дети в школе пели на уроках пения «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой, край родной навек любимый, где найдешь еще такой». Окружающие притихли, как бы пробуя тему на искренность и созвучие строю души. Потом начали подтягивать - один голос встал в шеренгу, второй, третий, пятый, десятый, и вот уже пели если не все, то большая часть, пели красиво, мощно и монолитно, исполнившись сатанинского какого-то вдохновения, и лица каменели, а в глазах распадался свет разума, и только один старик в черном коротком матросском бушлате почему-то не подтягивал. Он медленно, как ископаемый ящер, поводил головой туда-сюда, растерянно моргал и озирался.
- А что была за песня?
- Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов.
- При чем тут «Tomorrow belongs to me»?
- Пока не знаю... Но мне кажется, что это неспроста... Спишь, монашка?
- Сплю... И ты спи. Болит? - дотронулась пальцем до его верхней губы. - Я и не думала, что бродяжничество чревато такими опасностями.