Зеленый, свирепый, с бульдожьей мордой, тепловоз, пыхтя и отфыркиваясь, натужно вытягивает из-за поворота бурый шлейф мерно раскачивающегося из стороны в сторону состава и катит впереди себя грохочущую лаву металлических звуков. Лава катится волнами, и когда состав врывается под мост, девочка совершенно себя уже не чувствует, она растворяется в вулканический мешанине звуков, тело ее становится невесомым, а скудные пометки в едва начатой книге житейского опыта плывут с листа, как размытые водой чернила.
И все, что остается с ней - это предельная легкость, ощущение отрыва - воля! Гигантское пространство жизни без верстовых столбиков, заставных кордонов и границ - его невозможно ни описать, ни высказать, ни разметить математическими значками, ни укутать в холщовый саван химических формул, его можно только выкрикнуть.
И она кричит, дико и пронзительно, и нет такой силы, которая смогла бы этот крик оборвать, потому что вольному - воля. А где-то на излете крика, возвращаясь в свою телесную оболочку, она видит, как один из мальчиков с загорелой шеей и выгоревшей на солнце головой, в полинявшей голубой майке с динамовским голубым ромбом на груди и брюках-техасах, хватается за проносящуюся мимо стальную скобу, прыгает, виснет на подножке, секунду парит в невесомости, подтягивается и забирается на вагонную площадку и, отклонившись в сторону, смотрит летящему ветру прямо в глаза.
3
Вот и там она чувствовала нечто такое - налет грохота.
Грохот рос не столько в пространстве (оно ограничено тремя стенами и полыхающей ярким светом сценой), сколько во времени.
И когда наконец дикого, пещерного вида карлик в ластах и противогазе, под грохот финального аккорда, напоминавшего предсмертный скрежет валящегося под откос состава, сорвал с себя резиновую, с длинным хоботом, маску и двинулся на дебелую девку, аккомпанирующую господам музыкантам в качестве стриптизерши, кто-то срывающимся в хрип фальцетом завыл у нее над самым ухом:
- Нюхни, Хоббит!
Краем глаза она отметила, как соседняя девочка лет четырнадцати (всклокоченная шевелюра, безумие прически продляется в лице, вполне миловидном, если б не увесистый подбородок), вскочив со своего места в экстатическом порыве, рвет на груди рубашку, обнажая маленькую грудь, и заходится в крике:
- Давай, Хоббит, давай! - и этот ее вопль мгновенно, как огонь в сухой траве, расстилается в пространстве черного полыхающего зала; и все вскакивают со своих мест, а что потом с ней происходит, она уже не понимала. Чьи- то руки выхватили ее из плотной массы разгоряченных тел, подняли вверх, и она беспомощно барахтаясь, поплыла, то проваливаясь в ямы, то взмывая на гребне волны, в сторону раскаленной сцены, откуда уже вовсю сыпался, разбегаясь в разные стороны, горох барабанной дроби.
4
Они заехали за Венькой, но тот грустно сообщил, что составить им компанию не сможет: срочная встреча, вот только-только позвонили, минут за пять до их прихода. Жаль, очень жаль...
Он предложил выпить кофе.
Панин поморщился: чтобы настроиться на предстоящее культурное мероприятие, необходимы напитки посерьезней. Веня задумчиво погладил бороду: если серьезно, то у него есть водка.
Пить ей совершенно не хотелось.
- Ничего не поделаешь, - заметил Панин, наливая из графина с узким горлышком маленькую, на птичий глоток, рюмку. - Алкоголь в самой природе нашего искусства, без него невозможно нормальное восприятие художественного образа. Однажды мы с приятелем, еще когда в университете учились, пошли в театр имени Гоголя...
- Понятно, - преодолевая себя, она выпила; водка вкусная, наверное, кубанская, сладенькая. - И в котором акте вас настиг катарсис?
Этого Панин не помнил, зато сохранил в памяти множество деталей, например, что в зале был полный аншлаг, человек, наверное, тридцать. Десять из них они вскоре после начала спектакля встретили в туалете и ошибочно предположили, что производственная тема в советской драматургии (давали что-то такое, производственно-проблемное, о смертельной борьбе хорошего с отличным) действует на просвещенную публику, как мочегонное средство. На самом деле граждане спустились в туалет прополоскать горло - открыто лакать водку в храме Мельпомены в те времена было почему-то не принято. Проведя полтора акта в приятных беседах на фоне писсуаров, они взялись проводить какого-то завзятого театрала до его законного места в партере, но тот оказался настолько переполненным впечатлениями, что впотьмах рухнул с лестницы и покатился вниз, полыхая неразборчивым матом, чем очень позабавил как публику, так и актеров, представлявших в тот момент какую-то душераздирающую сцену конфликта на заводском партбюро.