- Все это х...!
Муся отдала должное великому русскому языку, его пластичности, податливости и синтетичности, позволяющей совокупить заборное словечко из трех букв и, скажем, слово «маета»; получается вполне миловидный термин, в котором острый инфернальный угол стесан благозвучием.
- Р-р-р-р-р-ашен водка! - призывает Паук, и болотная тина взметается, взорванная объявкой очередного хита.
Недолго ждать: уже рашен водка льется железным потоком, мощно и полноводно, как великая египетская река Нил, бурлит и клокочет в водоворотах, увлекая меня - каплю в воронку, и когда с треском лопается рубаха, обнажая маленькую грудь соседки, грохот окончательно Мусю поглощает, она улетает из себя, как воздушный шарик, вместе с собственным истошным воем:
- Давай, Хоббит, давай! А потом чьи-то цепкие руки выдергивают ее из ячеи одноклеточной материи, подбрасывают, и она парит над головами, плывет, плывет, плывет и приходит в себя, обрушившись на пол. Боль в копчике. Перед глазами чья-то нога, из прорехи в джинсах торчит коленка... Очень хорошо, успокаивает она себя, я вижу, следовательно, существую. Теперь надо подняться с пола - вот так, ухватиться за эту ногу, подтянуться. Кто-то помогает ей воздвигнуться в вертикальное положение, потянув за ворот куртки.
Перед ней сцена - в полушаге.
Из-за кулис показывается пучеглазая мордашка детской машинки; на таких детсадовцы катают себя, отталкиваясь ножками от пола, - ребенок?
Нет. Слишком квадратен, плотен, коренаст, слишком большая голова - карлик.
Он в ластах и в противогазе катит на детской машинке, скорее всего это и есть легендарный Черный Хоббит. Сдергивает с себя маску, орет:
- Р-р-р-р-р-ашен водка! - в руке его возникает стакан, в другой бутылка, он наливает.
- Рашен водка не закусывают! - орет, и зал откликается эхом: да!
- Рашен водка надо занюхивать! - и опять в зале: д-д-а!
- Я Черный Хоббит, я занюхиваю не хлебной коркой. Я занюхиваю черным треугольником! - опрокидывает стакан, валит могутную Клаву на свою машинку, стаскивает с нее остатки одежды, то есть трусики, и смачно занюхивает - Клавиным черным треугольником.
Чем дело кончилось, она досмотреть не успела. Чьи-то руки тянут ее, волокут.
Очухалась она уже в холле.
Панин. Тяжело дышит, утирает пот со лба.
- Черт бы тебя!.. Может, ты для пущей эстетической радости еще и потащиться хочешь? А то давай, тут с этим делом проблем нет.
Она огляделась: вокруг слоняются сомнамбулические десяти-двенадцатилетние дети с плывущими, матовыми взглядами, явно обкурившиеся.
- А что это со мной сталось? Как будто волной смыло...
У этих детей такой способ демонстрации катарсисных
переживаний, растолковал Панин, они кого-нибудь хватают, поднимают, выталкивают из толпы наверх и так возят над головами.
- Сильно треснулась?
- Ощутимо, копчиком. Болит... Жаль.
- Жаль - чего?
- Не смогу писать наш роман.
Наверное, в самом деле уроки китайской иероглифики ей в ближайшие несколько дней будут противопоказаны. И не в том беда, что в силу лености или порочной привычки мы пишем, лежа на спине, это как раз не проблема, тут возможны варианты, а просто сейчас она неясно ощущала свою половую принадлежность: женское начало железный поток истребил, мужское не пробудил. Выходит я в полоном отношении - нечто третье, подумала она.
- Пошли отсюда, - Панин обнял, повлек к выходу.
Она оглянулась на прощанье. Какой-то светловолосый шести-, от силы семиклассник, маленький, с потным лицом и моторикой движений походящий на устрицу, извлеченную из домашней раковины и прислоненную к стене, медленно стек к полу.
- Смотри, - она стряхнула руку Панина с плеча.
Он равнодушно скользнул взглядом по отключившемуся мальчику, пожал плечами и взялся за дверную ручку.
Что-то его остановило. С минуту он стоял, хмуро глядя в пол. Потом двинулся к стене, присел на корточки, встряхнул мальчишку за плечи.
Тот поднял лицо и тут же уронил голову на грудь. Панин развел руки в стороны: бесполезно.
- Чего ты хотел от него? - спросила Муся.
- Да так... Хотел поговорить за жизнь. Спросить кое о чем. И в первую очередь, где он так научился петь, - он оглянулся. - Точно, это он.
- Кто?
- Да тот запевала... - он осторожно дотронулся до синяка под глазом. - Тот, с площади перед Парком Горького.
- Точно?
- Точнее не бывает.
Что бы этому поклоннику тяжелого металла делать среди митингующей бедноты? - подумала она.
Панин угадал ход ее мысли.