Они брели по Каменному мосту, было ветрено и сыро, и медленно проплывал по правому борту серый титаник. Она подумала, что сто лет не была в этих местах: что там, в гастрономе? Наверное, как везде: ни тебе колбасы отдельной, ни батона за тринадцать копеек, ни сладенького золотистого винца «Мурфатляр», все опошлено - бананами, салями, устрицами в собственном соку, «Абсолютом»... Неужто и продуктовая кормушка во дворе - тоже опошлена? И нет стерильных занавесок на окнах, и гладко выбритая публика в неброских серых костюмах уже не причаливает к этой аппетитной гавани на черных «Волгах»?
- Панин, пойдем во двор заглянем, а?
Там хорошо, там воздух - свой, особый, отдельный, островной, там сумрачно и сыро, покой и торжественная тишина - все как было, вот разве что автомобильный парк преобразился.
Подышала островным воздухом - прежним, номенклатурным.
Они уже выходили из-под арки, когда Панин ни с того, ни с сего резко остановился.
- Я сейчас... - двинулся обратно в темный двор; отсутствовал он минуты две. - Какие люди драгоценные тут обитают! - провозгласил он, задирая голову и озирая верхние этажи. - Хотя, возможно, просто заезжают в гости.
И пояснил: во дворе встретил знакомца, точнее сказать, его автомобиль.
Какой именно, она не спрашивала, тяжелая дверь «Ударника» плавно отворилась.
3
По детским снам она помнила этот кинотеатр, просторный, разинувший огромную, во весь фронтон, афишную пасть, и эту неимоверной тяжести дверь помнила, и волшебное кассовое окошко («Да-да, за двадцать копеек, на первые ряды, пожалуйста!»), и точно наяву видела в руке грязно-голубой билетик, а в нем - торопливый росчерк красного карандаша кассирши, как бы вопиющий - «Знай свое место!» Все так знакомо: этот просторный прохладный холл, ленты картин по стенам, негритянская, восхитительно сладкая кожица эскимо за одиннадцать копеек, приторный грушевый лимонад, обширный полукруг эстрады, усталая походка оркестрантов с меловыми и гладкими, отчужденными лицами, хрупкость их пюпитров и объемное, плотное дыхание первого такта - как внезапный толчок ветра в лицо. Со вторым, а то и с третьим тактом на сцену выплывает женщина в долгом, зализывающим пол, сером платье с серебряной искрой, монументальная, как колонна: приподнятая глыба груди, бедра баобаба, широкое качественное лицо, бровь аспидно черна и напряженно согнута, рот - ал, каштановый вихрь прически и геометрически безупречная округлость рта, она поет, и непонятно, как столь тонкий и прозрачный - точно леска - голос может жить в ее необъятном теле.
- Те же, плюс Панин, плюс Панинская девушка.
Другой голос, из других миров, из теперешних. Доносится он из глубин холла, где прямо на эстрадном пятачке сидят два занятных персонажа в пуховках, один тощ и высок, другой тощ и сутул, оба слегка подшофе - стало быть приятели Панинские.
- Тощего зовут Бугель, а горбатого Васька Казаринов, - отрекомендовал он друзей. - Очаровательные люди. Невероятной душевной красоты.
- А почему Бугель?
- Да у него фамилия такая, Бугельский. Когда крепко выпьет, он начинает уверять, что именно его дедушка изобрел бугельный подъемник.
Люди невероятной душевной красоты болтали ногами и пили что-то из белых пластиковых стаканчиков, наверняка не березовый сок.
Она присела рядом, огляделась.
Помнившийся сумрачным и прохладным холл теперь полыхал, здесь было слишком много света на метр квадратный, оттого наверное и жарко. Вдоль стен - ослепительный ряд тесных выставочных кабинок, до отказа забитых горнолыжным барахлом всех цветов и оттенков.
То тут, то там слышится французская речь - как выяснилось, вечерушку устраивают французы, то ли туристические магнаты, то ли производители оборудования. Вдоль стеллажей с оборудованием слоняется человек сорок, а между ними курсирует какая-то съемочная группа, телевизионщики скорее всего.
Узнав про французскую подкладку раута, Панин откровенно загрустил.
- Больших жмотов, чем французы, я в жизни не встречал, - заметил он, косясь на пару бутылок, опорожненных Бугелем и Васей в обществе двух девушек (одна - совершенная на вид восьмиклассница, другая, чувствуется, - опытный боец лыжного фронта). - Так они тебя и напоят, ага, жди... А без смазки лыжи это не лыжи вовсе, а онанизм.
- Это верно, - согласился Бугель. - Горные лыжи есть комплекс мероприятий, - он протянул Панину стакан. - Давай, попробуй эту трассу, разомнись. Похоже там, внизу, нас ожидает скоростной спуск.
Внизу - это в буфете, догадалась она. Панин рассматривал одну из девушек раздевающим взглядом, особенно ее аппетитную, туго обтянутую кожаной юбкой попку.