Выйдя из подъезда, он тут же прижался к стене и так - бочком-бочком - добрался до угла дома.
Какая-то женщина в коричневой долгополой шубе, покуривавшая у роскошного лимузина с дымчатыми стеклами, с большим интересом следила за его маневрами.
Он поднял лицо к небу и объяснил:
- Не хватало еще получить по голове собственной бутылкой.
- Пустой или полной? - склонив голову набок, совершенно серьезно поинтересовалась она.
- Пустой...
- Тогда, конечно, обидно, - кивнула она, бросила окурок, аккуратно ввинтила его носком туфельки в асфальт и открыла дверцу машины.
- Всю жизнь мечтал покататься на таком лимузине.
- Так купите себе лимузин, - обворожительно улыбнулась женщина.
- Увы и ах, мне нельзя. Мне положено бродить, бродить... Работа такая, - он дернул плечом, встряхивая рюкзачок, к молнии которого была примотана синтетическая лоза из мужского салона. - Бродить, лозою над землей поводя.
- А что, достойное занятие. И далеко бродить?
- Тут неподалеку. На ковер меня вызывают. К секретарю обкома.
- Как я вам сочувствую, - с сожалением прикрыла глаза женщина и покачала головой. - Будем надеяться, вы не схлопочете выговор.
11
Он висел на крестообразной чердачной балке - там, высоко, где сходятся катеты крыши. Его поза вполне укладывалась в хрестоматийный канон.
Панин увидел его не сразу. И, может быть, не увидел бы вообще, если бы не картонная табличка, прибитая в основание балки на уровне человеческого роста.
Он проник в квартиру секретаря обкома тем же путем, что добирался до детей поднебесья. Зашел на последний этаж, поднялся по вертикальной металлической лестнице, уперся спиной в люк и вытолкнул его наверх.
Чердак выглядел точной копией того, с которого он только что вернулся, разве что здесь было поуютней: от остального чердачного пространства этот закуток был отделен глухой кирпичной стеной.
У стены стояла раскладушка. Рядом деревянный тарный ящик, порытый газетой: корки заплесневевшего хлеба, консервная банка со свечой, алюминиевая миска с помятыми краями, на дне которой лежали остатки тушенки, подернувшиеся жировой ряской.
- Партийный работник очень близок к народу, - оценил Панин апартаменты. - Народ в массе своей живет немногим лучше.
Он собрался уходить, но тут заметил в дальнем углу чердака мутноватое пятно, висевшее на уровне человеческого роста.
Он взял с ящика жестянку, зажег свечу, подошел. К балке была прикреплена картонка, на которой печатными буквами было нацарапано:
GUTE KOMMUNIST IST EIN TOTER KOMMUNIST!
Он медленно повел руку со свечой вверх и увидел.
Стопу, в которую был намертво вколочен гигантский гвоздь.
Разве что хрестоматийная поза намекала на то, что этот кусок мяса был еще недавно человеком.
12
Через полчаса он уже сидел в знакомой казенной комнате напротив человека, которому в свое время обещал подарить пепельницу. Тот хмуро выслушал рассказ о визите на крышу, куда-то позвонил, вышел, вернулся через минуту и скомандовал:
- Пошли.
Они прошли по коридору, свернули налево и оказались у служебного выхода на паркинг. Через забранное решеткой окно была видна огороженная глухим бетонным забором площадка, на которой стояли пара «канареек» и бело-голубые «жигули» с синим сигнальным фонарем на крыше. Иван указал на огороженный деревянными перилами загончик у двери.
- Посидишь тут.
- Покурить перед смертью можно?
- Обойдешься.
Он вернулся часа через два, мрачно кивнул - пошли! - и они опять оказались в кабинете. Первым делом Панин вставил в рот сигарету и вопросительно посмотрел на Ивана. Тот вздохнул - кури, черт с тобой! - снял пиджак и повесил его на спинку стула.
- Я-то бросил... Точнее сказать, бросаю, - он закатал рукав рубашки, демонстрируя аккуратный пластырь, укрепленный чуть выше локтя.