- Панин, Панин... Пусть тебе земля будет пухом.
Ты, бабочка, хочешь у меня спросить, кто такой этот Панин? Он был невероятной душевной красоты человек. В последнее время он нигде, насколько я знаю, не служил. Пару лет после окончания университета он отбарабанил в средней школе, занимаясь совершенно безнадежным делом, то есть преподавал детям литературу в установленном объеме школьного курса, потом некоторое время перебивался в каком-то гибридного свойства журнальчике, полу- тонком, полу-толстом, полу-таком, полу-сяком, полу-за- красных, полу-за-белых, года четыре назад этот совершенно никакой, импотентный журнальчик благополучно пошел ко дну вместе с плоским, пустым и бессмысленным канцелярским столом, окошком, на котором осела пыль десятилетий, вместе с натужными посиделками на 23 февраля и 8 марта. Туда же, на грунт, плавно, не трепыхаясь, опускался вялый, кисельно-текущий роман с внештатной критикессой, женщиной лет сорока, очень даже хорошо сохранившейся (что для профессии критика весьма странно), имевшей кооперативную квартиру в Ясенево и предпочитавшей нижнее белье исключительно черного цвета - меня бы эта деталь несколько раздражала, впрочем, о вкусах не спорят, тем более литературных. Туда же погрузилась черная лестница, чахоточная - вследствие невыносимо интенсивного курения сотрудников, и банка из-под зеленого горошка, заменявшая пепельницу, и глубокомысленно выряженная, но пустопорожняя писанина, выдавливание из себя сложных истин с прописной изнанкой, бурная чечетка пишущей машинки за стеной, вечно предынфарктное состояние заведующего отделом, лысого и скользкого человека, напоминавшего обсосанный леденец - все пошло ко дну. В отличие от коллег предмет нашего наблюдения не цеплялся за донные обломки - через некоторое время я застал Панина дворником при Доме пионеров.
Директор, молодая еще женщина металлического оттенка с пионерски вздернутым подбородком, патологически худая и нервная, саркастически утончала и без того тонкий рот - хм-м-м, ну-ну! - в ответ на синие корочки его университетского диплома, и через полгода они разругались...
Насколько я осведомлен, он три раза в неделю исполнял тут обязанности ночного вахтера. Восьмиклассники из астрономического кружка засиживались допоздна, возносясь якобы в млечные пути, но на самом деле они, сочные девочки и крепкие мальчики, оставались на грешной земле и с первобытным аппетитом, пиршески предавались любви в кабинете прямо под звездными картами - вахтер конечно же все знал. Начальница как-то по чистой случайности приоткрыла дверь в этот бурный декамерон и устроила вахтеру истерический разнос.
Он не особенно расстроился, пересек Агапов тупик по диагонали и постучался в окошко маленького домика, служащего чем-то вроде контрольно-пропускного пункта при траурных (несмотря на ежегодные взбадривания свежей изумрудного оттенка краской) вратах больницы, и уже наутро приступил к работе «кормильца». То есть кормил стариков, которые уже самостоятельно питаться были не в состоянии.
Протянув здесь немногим более полугода, он ушел. Я его понимаю... Изо дня в день видеть отдающие в синеву, сырые беззубые рты, впалые виски в лиловой патине кровеносных сосудов, остывшие глаза с расплывшимися зеницами и загробное какое-то выражение корявых рук - такое хорошо в меру.
С тех пор он вообще нигде не работал, подкармливая себя то частным извозом, то переводами в тонком научно- техническом журнальчике. Чем он в этой жизни был занят, остается полной загадкой. Дни свои он посвящал тому, что неторопливо шлялся по окрестностям, бродил, вот именно - бродил.
И вот теперь все, что ему положено, - это шкалик под хлебной корочкой.
- Панин, Панин... Пусть земля тебе будет пухом!
Что ж ты на меня все смотришь-то так? Дознаться хочешь? Будь по-твоему, придется нам с тобой воспарить, вылететь в форточку: лети за мной, я тебе путь укажу. Мы двинемся на запах железной дороги, тут недалеко, но надо поспешить. Гляди, электричка, истерически свистя, уходит за поворот, нам ее надо настигнуть. Пусть себе расталкивается плоским лбом встречный северный ветер, а мы пойдем в ее кильватере, это недолго, минут сорок от силы, на сонной станции с дощатым павильоном мы отстанем, свернем налево, видишь, за пристанционном пятачком с коробкой автобусной остановки узкий асфальт впивается в березовый лес? Нам туда. За лесом проявится серая жила реки, за рекой опять лес сомнет свои ряды - хороший, сосновый - асфальт поведет нас через него. Не торопись, нам направо, мимо глухого зеленого забора - на узкую аллею, вторая калитка от начала, залетай.