- И что пишут новенького? - спросил он, резко дернув книзу рабочую часть замка; дужка вышла из паза, значит, этот амбарный агрегат вывешен у входа в «опасную зону» для проформы.
Одна из надписей гласила: «Вот fuck, весной в армию идти, в Чечню ведь, fuck, пошлют, прощайте, мужики, вот ведь fuck!»
- Очень трогательно! - он огляделся в поисках подходящего инструмента, к которому можно было бы приравнять перо.
Штыка поблизости не оказалось, зато нашелся большой ржавый гвоздь.
Обмакнув острое жало в лужу, он приступил к творческому акту, поглядывая направо, где у дальнего подъезда происходил немой диалог между грузной и обшарпанной старой «Волгой» и ее владельцем, лысым приземистым человеком в рабочем комбинезоне, задумчиво поглаживающим грязной ладонью слегка скошенный затылок, зализанный остатками рыжей шевелюры; что-то в его облике - сутулые плечи, короткие ноги, немыслимо длинные руки - было от нашего пращура, обезьяны.
Под сообщением допризывника Панин начертал заветное:
FUCK YOUR SELF!
Интересно, каков будет ответ. Скорее всего такой: «Какая, fuck, разница, где загнуться - весной в Чечне или летом здесь, fuck your self, - съел?»
Держась за стену, он спускался вниз по скользким от влаги ступеням. Под ногой что-то жалобно хрустнуло - пивная банка, догадался Панин и уперся вытянутой рукой во что-то твердое. Стена. Лестница здесь круто сворачивала вправо.
Спустившись на три ступеньки, он миновал дверной проем и вступил во владение детей подземелья.
Здесь было посветлее, от узкого подвального окошка сочился серый свет, и в нем блуждала пыль - значит, кто- то здесь был и был сравнительно недавно.
В полосе света располагались колченогий стол, притащенный сюда скорее всего с помойки, пара такого же сорта стульев с ободранными дерматиновыми спинками; на столе объедки, оплывшая свеча, под столом пустые бутылки, стреляные гильзы пивных банок, груды окурков, пустые пачки «Беломора».
Панин зажег свечу, поднял ее повыше - от прикосновения света стены ожили, задвигались, в них проступили неряшливо намалеванные черной краской надписи, в основном на английском языке, представляющие визитные карточки каких-то рок-групп, а также некие кабаллические символы, нормальному человеку ни о чем не говорящие.
- Нормальный каменный век, - сказал он, оглядевшись. - Пещера, наскальная живопись, все как положено. Где-то тут должно быть кострище, очаг, устланный костями ископаемых животных, - он медленно двинулся в глубину подвала.
Не пройдя и пяти шагов, он уперся в стену, вернее сказать, увидел ее, однако впечатление, будто на что-то натолкнулся, было.
Да, он наткнулся - на взгляд - и непроизвольно отступил на полшага.
Остановившийся, не оживленный движением, взгляд девочки, скорчившейся в углу, не оставлял никаких сомнений на предмет того, что за жертвоприношение в этой пещере было совершено, а все примечания на полях этого слишком красноречивого текста - дрожь на полуживых бескровных губах, перепачканные кровью ноги - ничего существенного к его смыслу не прибавляли.
Он отвернулся и тупо смотрел на ящик, наполовину заряженный пустой посудой из-под пива. Снял куртку, бросил девочке:
- Накинь...
Потом он отвел ее к столу, усадил на стул.
- Где твоя одежда?
- Од-д-д-д... - она мучительно боролась с неподатливым «дэ», наконец, сумела его приручить. - Одежда? - кивком указала в дальний и темный, нами еще не исследованный угол подвала. - Там где-то. Он отобрал.
- Кто - он?
- Он... - она зябко поежилась.
На вид ей лет двенадцать от силы, она похожа на серую мышь, загнанную в угол и смиренно дожидающуюся, пока удар кошачьей лапы не сломает ей хребет, положа конец этим играм, в которых по городским правилам одному суждено вечно убегать, а другому - догонять и загонять в угол, откуда нет выхода.
Прихватив свечку, он двинулся в том направлении, куда указывал детский подбородок, различил большой платяной шкаф, грузный и тяжелый - от такой монументальной мебели в полу остаются вмятины, когда их разбирают на части, чтобы снести на помойку.
Шкаф был заперт на висячий замок, в отличие от входного этот был помельче и пожиже. Сковырнуть его обломком трубы, подвернувшейся под руку на полу, труда не составляло. Скомканная одежда валялась на одной из полок.
Все хорошо, но там было два комплекта одежды.
- Это Павлика, - подала голос девочка.
Панин взвесил в руке трубу - хороший инструмент, вполне годится для общения с Павликом; в том, что он вряд ли пойдет на мирные переговоры, он почти не сомневался: ему случалось видеть, как дерутся эти придурки, они ничего не боятся и готовы с первобытным беспамятством лезть с голыми руками на танк.