Ты пробежишь несколько метров по вязкой, журчащей по следу, щебенке, стараясь сохранить равновесие, и если не в первый раз исполняешь этот рискованный трюк, то, возможно, избежишь падения. Возвращаться лучше пешком. И испытывать тайный восторг от того, что можно не спеша реконструировать, воссоздавать из праха и пепла тот теплый и уютный мир, который только что был на твоих глазах разметан в пыль дорогой. Вернуть на место с корнем вырванный из откоса ржавый остов грузовика «Зил», проросший вглубь земли неподалеку от того места, где ты спрыгнул с поезда; труда особого это не составит: из-за невысокой скорости безглазый кузов с глубокой вмятиной во лбу просто вывалился из своей зализанной крапивой ячейки, рухнул набок, осветив черное, в коросте рыжей глины брюхо. И так можно двигаться вдоль путей, тщательно восстанавливая разгром - гараж, куст сирени, бревенчатый дом, где живут дорожные рабочие, желтую будку на переезде, и так далее и тому подобное, и понимать, наконец, что ничего из этого целого пространства невозможно изъять, даже эту консервную банку из-под шпрот, которую ты пнул ногой, вступая под гулкую, прохладную и пахнущую сырым камнем тень пешеходного моста через пути.
- Братец, братец! Что с тобой?
- А? Что? Да нет, ничего, просто немного вздремнул и опять увидел железную дорогу, услышал ее голоса и запахи.
- До чего же нелепо...
- Что?
- Я тоже, когда маленькая была, любила ходить к путям... И мне кажется, я помню этого мальчика в брюках- техасах. Прежде дорога соединяла людей, теперь она разъединяет... Ты скоро сядешь в поезд и уедешь... Ты поедешь по этой дороге?
- Да, по этой.
- Я приду на вокзал, и когда поезд тронется, подниму руку. Ладно?
- Наверное, не стоит.
- Почему?
- Не знаю... У меня есть предчувствие: не стоит.
- Ты уверен?
Да, монашка, сказал он, я ведь только что видел, как этот мальчишка, отклонившись в сторону, принимает лицом тугую струю горячего ветра и чувствует, что летит на него вселенский хаос, развал, разброд такого привычного и устойчивого предметного мира - однако он спокоен, он знает: пролетев сквозь хаос, он спрыгнет с поезда, поедет в обратном направлении и будет - медленно, тщательно и скрупулезно - расставлять предметы по своим местам... Вот так и мы с тобой: не бойся, мы все, все, все расставим по местам - так что спи спокойно, тебе надо набраться сил...
- Сил? Зачем?
- Завтра мы идем на художественную вечерушку, ты разве забыла?
9
Автор работал, как правило, по ночам. Он давно освоился с бессонницей, он принял ее как нечто вполне естественное, плавно вписывающееся в свойства своего организма, так что ночные бдения его не изнуряли, более того, он начал испытывать в них потребность: так организм курильщика стонет по утрам и жалостно поскуливает, выпрашивая затяжку.
Ему особенно хорошо работалось в тот промежуток времени, что стартовал с возникновением боли и завершался ее пиком.
Момент возникновения боли он чувствовал не столько физически, сколько угадывал ее инстинктивно, он отчетливо слышал ее движение внутри себя и потому торопился: эту боль надо было освоить, усвоить и превратить в тот сгусток энергии, который питал силами мозг и руку, выстраивающую на бумаге курсивные шеренги.
Между двенадцатью и двумя часами ночи он пребывал в состоянии творческой лихорадки, знакомой, должно быть, всякому сочинителю со времен Гомера: ты перестаешь понимать, видеть и слышать посторонний мир и целиком погружаешься в себя, и не отдаешь уже себе отчета в том, что за материя тебя окутывает, из чего она соткана, из каких фактур и текстурных рисунков...
Он себе, впрочем, такой отчет отдавал. Он прекрасно чувствовал природу и основу этой материи - это была боль. Он впитывал ее в себя, перерабатывал - как зеленый лист перерабатывает углекислый газ - и переливал на лист бумаги. Часам к двум он начинал чувствовать тяжесть в руке, а потом в голове. Лихорадочное возбуждение медленно отходило, и эта отливная волна обнажала живые ткани, разрываемые доходящей до своего пика болью. Тогда он быстро доставал из ящика стола шприц, ампулу и делал себе инъекцию, а потом долго сидел неподвижно, прислушиваясь к растекающейся внутри прохладе, и когда боль остывала, ложился спать...
Этой ночью он уже в постели вспомнил нечто существенное, набрал телефонный номер и спросил:
- В этой идиотской картинной галерее есть туалет? Что какой? Обыкновенный, общественный! С буквами «М» и «Ж» на дверях...