Выслушав ответ, он кивнул и добавил:
- А потом этого гомика привлекайте к работе.
Глава девятая
1
Уже на подходе к культурному центру он догадался: здесь будет нескучно. Настроение пошло в гору.
Когда Муся как-то после очередного урока английского языка позвонила и сказала, что Макс приглашает их посетить художественную, как она выразилась, «акцию», он, естественно, отказался.
В лучшем случае вечерушка выльется в томительный дефиляж у картин, в худшем придется выслушивать стенания какого-нибудь добропорядочного идиота с аккуратнейшим образом обработанной бородкой о всеобщей деградации и духовном упадке, о гуннах, брызжущих мочой на мрамор античных изваяний, и прочую белиберду.
Оба варианта в восторг не приводили. Макс с Мусей буквально силком вытащили его из постели. Вряд ли это им удалось бы, не напомни они, что теперь ни одно событие культурной жизни не обходится без возлияний.
По дороге Макс, объясняя свою идею посетить посиделки художественного бомонда, вскользь заметил, что он понемногу меценатствует.
- Меценатство? - изумился он. - На мой вкус это химера.
- Вот как? - лукаво улыбнулся Макс.
- Именно так. Искусство должно иметь потребительское качество, как всякий товар. И по возможности соответствовать нормам рентабельности - мысль не нова, но на нашей почве крайне актуальна. Если не идет с лотка твое хорошее и умное искусство, значит, надо найти в себе мужество заниматься плохим и глупым. Если на базаре публика воротит нос от «Незнакомки», значит, следует написать вульгарную бабу с сочной, как спелый персик, задницей.
Муся ерзала на своем месте, на заднем сидении, время от времени тяжело вздыхая.
- Нет, в самом деле! - настаивал Панин. - В противном случае появится повод упрекнуть художника в нелюбви и даже презрении к своему народу. Публика по теперешним временам склонна платить именно за задницу, а не за туманный взгляд из пролетки.
Муся сжалась, скомкалась и втянула голову в плечи, и он посчитал нужным оборвать развитие этой темы.
Макс, в отличие от нее, спокойно отнесся к его эстетической доктрине и расхохотался: в торжестве темы обнаженных ягодиц он не убежден...
- Я поддерживаю людей искусства.
Вольному воля, дуракам рай - что можно было на это еще ответить?
- Стой, Макс, притормози тут! Вон там, за белой «Волгой». Смотрите ребята, настоящее искусство начинается не с вешалки. Оно начинается прямо у парадного подъезда. Ты, Макс, знаешь этих ребят?
Он пожал плечами, закурил, чиркнув своей роскошной золотой зажигалкой. А может быть и платиновой.
Странно, всякий уважающий себя меценат должен бы знать - и того и другого.
- Что это за придурки? - в ужасе выкрикнула Муся.
Это вовсе не придурки, возразил он, это признанные мастера нашего современного городского искусства, можно сказать, звезды первой величины.
Одна из звезд, бородатая и с достаточно жидкой растительностью на голове, дико рыча и завывая, кидалась на автомобили и несчастных прохожих, имевших неосторожность забрести на эту опасную тропу, пролегающую в самом центре столицы, другая звезда, яркость образа которой подчеркивали трусы на голом теле, выполняла при этом звероподобном существе обязанности то ли поводыря, то ли укротителя.
- Первый мне очень симпатичен, уже хотя бы тем, что собирался баллотироваться в президенты как лидер одной из самых многочисленных партий, представляющей интересы угнетенного большинства.
- Партии любителей - чего? - заинтересовалась Муся. - Денатурата?
- Нет, это партия животных. Он и вошел в анналы современного искусства благодаря своим замечательным эротическим инсталляциям, где его партнерами должны были выступать различные представители фауны.
- А в среде флоры он не пользуется поддержкой? - деловым тоном осведомилась Муся.
- Увы и ах, в художественно-половые отношения с кустами, деревьями и цветами он почему-то не вступает. На мой взгляд в таком отношении к флоре сквозят признаки расизма. Хотя трахнуть дерево или, предположим, лиану достаточно непросто с технической точки зрения... Это слишком сложный художественный акт.
Макс нервно курил, он явно не понимал, о чем идет речь, и пару раз демонстративно глянул на часы, намекая на то, что пора бы идти, тем более, что уличное произведение, рыча и воя, откатывалось в конец переулка.
- А второй кто? - поинтересовалась Муся.
Второй мне тоже симпатичен, отозвался Панин, но в меньшей степени, он слишком эпатажен и подвержен мании величия: помахивать обнаженным членом перед академической публикой, обсуждающей на семинаре творческое наследие Мамардашвили - это еще ничего, это еще в границах современной эстетики, но орать во дворе Елоховки, что он, замечательный и несравненный еврей, принимает на себя все грехи России - это уже слишком.