Педераст икнул и, сконфузившись, приложил ладошку к губам.
- А ты как думал, голубая моя душа? В Индийском океане сапоги омыть - это тебе не клопов в казарме давить, - Панин испустил скорбный, густой вздох. - Ну вот, всех лесбиянок через военкоматы загребут и сформируют из них роты добрых услуг. На каждый мотострелковый батальон полагается одна рота. А на десантный - целых две. Устав, строевая, боевая, политическая подготовка - все по уму. И норма выработки конечно: количество человеко-удовольствий в час. Так предписано в книжке товарища Льосы.
- Коммуняка что ли? - нахмурился педераст.
- Льоса? Еще какой коммуняка. Самый крутой. Он на будущих выборах у нас победит - однозначно. Вот увидишь.
Откланявшись, он остановился перед голубоватой раковиной, подсмотрел на себя в зеркало, подумал, сунул голову под кран.
Полегчало.
- По-моему, ты с освежением головы переборщил, - заметила Муся. - Если прибегать в такому радикальному средству после встречи с каждым педиком, то придется двадцать четыре часа держать голову под краном...
- Не с каждым, - возразил он. - Гомиков в нашем городе - каждый второй, это так. Но совсем другое дело, когда встречаешь - знакомого.
- Ты водишь дружбу с голубыми? - ошарашенно уставилась на него Муся. - Я больше не лягу с тобой в постель. Мы же подцепим бурную болезнь!
- С голубыми я дружбу не вожу, - ответил он, задумчиво разглядывая свои ногти. - Но этого педика я определенно откуда-то знаю. Причем, встречался с ним не только там, на Садовом.
- О, господи! - вздохнула Муся. - А где же еще?
- В том-то и дело, что будто бы именно в общественном туалете.
2
Макс сделал вид, что откровенно расстроен их уходом, вызвался подвезти до дома, он вежливо отказался: не стоит, до Агапова тупика отсюда всего минут двадцать пешего неторопливого хода.
У самого входа Муся столкнулась с высокой импозантной блондинкой, повисла у нее на шее - сколько лет, сколько зим! - он не стал мешать этим излияниям трогательных чувств, вышел на улицу, закурил.
Накрапывал дождь, мелкий, редкий и совершенно невразумительный. Его присутствие можно было определить скорее на слух: едва слышно, на цыпочках, он прохаживался по крыше кроваво-красной «тойоты», припаркованной у входа в галерею.
Было прохладно. К ночи наверняка еще похолодает, подумал он, и этот застенчивый дождь не удержится над городом, перерастет в снег - один из последних снегов, мартовских, безнадежных.
Муся выпорхнула на улицу с просветленным лицом: это подружка, старая закадычная старуха, еще с институтских времен, когда-то у нее было прозвище Кукушка.
Он помнил: хозяйка гнезда на Кутузовском, над которым так хорошо было летать.
- Странно...
- Что странно, Панин?
- Обычно такие неожиданные - сколько лет, сколько зим! - встречи со старыми, давно ускользнувшими из твоей жизни приятелями, не сулят ничего, кроме грусти: мало кто выбился в Наполеоны, все продолжают ходить в перезрелых лейтенантах; по молодости лет лейтенантские эполеты плечи не тянут, но когда тебе далеко за тридцать, их фальшивая позолота становится все тяжелее... Грустно.
- Нет, - возразила Муся, беря его под руку, - дела у нее обстоят как будто сносно, не маршальский жезл носит в сумочке, но до полковника, судя по всему, доросла, чувствует себя неплохо и жизнью вполне довольна.
Мимо прошествовала согбенная старуха, на удивление аккуратно и небедно одетая, в шапке из черного каракуля, отороченного пушистым меховым полукругом платинового оттенка.
- Удивительно, - заметил он, - доселе я был убежден в том, что всякий городской житель, достигающий преклонного возраста, автоматически переходит в разряд нищих.
Старуха обернулась через плечо, окатила их подозрительным взглядом, покачала головой и двинулась дальше, звучно шаркая, точно подметки ее башмаков были подбиты крупнозернистой полировочной шкуркой.
- Я толком не разобрала, где она работает, - продолжала Муся, поеживаясь. - Что-то, связанное то ли с рекламой, то ли со сферой услуг... - выставила ладонь, как бы дождь на ощупь проверяя. - Ты же застудишься. На мой берет, голова-то мокрая.
Он отстранил ее руку: ничего.
Они обогнули поваленную урну, которую вытошнило на асфальт сигаретными пачками, пустыми, как тонкий лед под каблуком хрустящими, пивными банками, комками оберточной бумаги - мусорная лава, ослепительно блистая, текла из распахнутой помойной пасти, перегораживая тротуар.
По всей видимости, урну высокохудожественно опрокинули мастера искусств, представлявшие тут некоторое время назад сцены из степной жизни.