Голубые глаза Лоскуткиной, казалось, стали еще больше, когда на пороге своего скромного жилища она в неурочный утренний час вдруг увидела Петра Парфенчикова с незнакомым молодым человеком. Первая мелькнувшая у нее мысль была такая: слава богу, пришли забирать свои, оставленные накануне пачки денег. Петр Петрович поприветствовал ее весьма церемонно:
— Доброе утро, вот зашел к тебе с приятелем на чай. Его зовут Григорий, он местный. Примешь?
В руке гость держал коробку с тортом. Лоскуткина немного пришла в себя, поправила светлые волосы, застегнула накинутый второпях халатик и широко открыла скрипучую дверь.
— Входите, — смущенно сказала она, прижавшись к стенке, чтобы пропустить гостей.
Приятели вошли и молча встали. Садиться было некуда. Единственный венский стул оказался занят одеждой хозяйки. Катерина быстро накрыла вязаным пледом постель и предложила присесть.
— У меня другая идея — расположиться на полу, — сказал Парфенчиков. — Это комфортно и привычно. Не против? К тому же хочется, наконец, услышать что-нибудь из кризисной лексики. Например, «Прошу, присаживайтесь поудобнее на пол!» Или: «У меня на полу вы прекрасно проведете время за чашкой чая!» И уж совсем замечательно: «Крошки с пола заглушат ваш волчий аппетит!» Или из черного юмора: «Свиной грипп имеет аристократическое происхождение — по полу он не ползает». — Петр Петрович усмехнулся и опустился на облезлые некогда крашенные доски, облокотившись о диван. — Гриш, и ты устраивайся смелее, — посоветовал он.
— Пожалуйста-пожалуйста, я сама нередко ужинаю, сидя на полу. Комнатка небольшая, даже маленький стол с трудом уместится. А кризис-то мы вроде и не чувствуем. Что это? Когда нет денег? Так их никогда нет! Или когда нет работы? Но у нас она что есть, что нет — карман не чувствует. Такие гроши платят, что всегда вокруг тебя пусто. Кроме нищеты, заполнить жизнь нечем… Ставить чайник?
— Да-да! Завтракаем с тортом. Так что первый день в качестве безработной у тебя неплохо начинается. Не исключены и другие приятные сюрпризы. Верю, что жизнь полна неожиданностей. А что скажет Григорий Семенович?
— У нас в Сибири с этим делом туго. Неожиданности я устраиваю сам. И неплохо получается.
— Например? — заинтересовался Парфенчиков.
— Еще не зная твоей сути, я представлял тебя совсем другим человеком. Наделял разнообразными характеристиками: то чертами предпринимателя, идущего на все ради заработка, то повадками беспардонного искателя кладов и церковного антиквариата, то гордецатолстосума, презирающего людей без высокого достатка, то манерами и ментальностью столичного воображалы… Но когда встретились, поразился твоей оригинальности, о которой не подозревал. Такая игра с собственным воображением утешает, забавляет, вносит в скучную жизнь Кана бодрящий аромат. Чем другим можно заняться еще в российской провинции? Бизнесом — упаси бог, замучают чиновники администрированием и поборами, политикой — но народная апатия так глубока, а для реформ и преобразований необходима такая неистовая энергия масс, что шансы сделать в этой сфере даже первый шаг, равны нулю. Наукой? Нет и никогда не будет финансирования, а без интенсивного инвестирования ожидать результатов — наивное дело, утопия. Заняться профессиональным совершенствованием? В этом начинании цель тоже никудышная. Ведь потребительский рынок в регионах напрочь отсутствует. Так для кого или для чего себя совершенствовать? В чем применить свои пусть даже удивительные таланты и способности? Податься просто некуда!
— Встретиться с Петром Петровичем, — торопливо бросил Парфенчиков, заливаясь громким смехом, — чтобы он открыл великую премудрость жизни, отключающую от безумной реальности. Как, а? Ведь есть же выход? Восторг, который вдруг откроется, спасет от меланхолии, от провинциальной апатии. Мой идол — выдающийся обольститель.