Как-то незаметно и чрезвычайно быстро я опять впал в состояние ожидания очередной порции этого самого. Воображение тускнело, память перестала пульсировать воспоминаниями, а разум угасал. Надо было освежиться, взбодриться, всколыхнуть себя фантасмагориями. Без них жить уже совершенно невозможно. Нисколько не медля, я торопливо съел пять ложек молотой маковой головки, закусил печеньем, лежащим на блюдце, запил холодным чаем, видимо, оставленным проводником, и, плюхнувшись на жидкую подушку, закрылся простыней в ожидании прихода. «Сейчас кукнар откроется быстрее, мучное изделие стимулирует пищеварение», — подумал я, закрыв глаза.
Довольно быстро залп распада опия воспалил сознание, и разум стал обволакиваться восторгом. Но тут на меня нашло некое оскорбляющее наваждение. Я несколько раз чертыхнулся в надежде, что оно исчезнет. Потом кулаком постучал по голове, уверяя себя, что смогу выбить из нее всю эту дурь. Но эффекта не последовало. Тогда я стал щипать и кусать сам себя, думая, что боль переключит мозги на другие видения. В какой-то момент я даже заорал что есть сил и повторил этот дикий рев несколько раз. Но нет, ничего не получалось, ничего не помогало.
Жуткая картина неотступно стояла перед глазами, липла ко мне, словно банный лист к намыленному телу. Другой бы порадовался такому соблазну, но я негодовал. Однако поделать ничего не мог и все больше погружался в разыгравшиеся сексуальные чувства.
А представилось мне, что я лобызаю пышные груди некой едва знакомой девицы. Дело в том, что я никогда не держал в памяти лица женщин. Может, она была вовсе не знакомая, а одна из тех, кого конструируют на компьютере и потом вывешивают на рекламных щитах. Но не столько это раздражало меня, сколько моя неспособность обуздать низменную похоть. Меня все больше влекло к грудям этой женщины, а может, даже какого-то фантома, призрака. Я погружался в нее глубже, чем в воспаленный опийный мир. Ласкал ее со сладостным наслаждением, с каким еще не решался прижимать к сердцу желтые маковые головки. Я упивался ее сосками самозабвенно, отрешенней, чем чайными ложками бронзового кукнара. Удовольствие от аромата этих сказочных выпуклостей переполняло меня несравненно значительней, чем от волшебных запахов молочка опийного мака. Я тонул в омуте невиданных ощущений. Вот что меня изумляло, вот от чего я бесился: женская грудь очаровывала меня несравненно больше, чем опиаты, ставшие для меня основным смыслом жизни. Необъяснимой силой она тянула меня дальше и дальше, отменяя нашу взаимопредназначенность.
Нет! Нет! Я никак не мог себе такое позволить! Чтобы Петр Парфенчиков изменил своему великому спасителю? Никогда! Лучше наложить на себя руки, не существовать вообще, чем пережить подобное вероломство от собственного организма. Видимо, я был сам не свой от сильного опьянения. Но совершенно неожиданно стал упиваться своим страданием, и чем больше мучили меня эротические чувства, тем меньше я был способен им сопротивляться.
Подчинившись рассудку, все же силком проглотил несколько ложек молотого мака, допил холодный чай, после чего скрючился на полке и наглухо закрыл голову простыней. Почти тут же меня стало крутить, как на карусели. Скорость вращения стремительно увеличивалась. Я чувствовал себя то ли тестом, то ли биомассой, пузырившейся в чане, за которой я почему-то мог наблюдать с верхнего агрегата, причем глаз у меня походил на слабо ввинченный болт.
“Что за странности? — удивился я. — Чепуха какая-то”. В этот момент все как-то неожиданно исчезло и я превратился в загорелую, покрытую мелкими капельками пота, женскую грудь, которую давеча с таким упоением целовал. Мой маленький пенис стал соском, из которого тонкой струйкой вытекало похожее на сперму молочко опийного мака. Сердце взволнованно застучало — так и хотелось быстро слизнуть эту жидкость, но, к несчастью, язык у меня напрочь исчез. Я было подумал втянуть в себя эту соблазнительную жидкость носом, но и он пропал. Да и сам Петр Петрович перевоплотился и выглядел совсем нелепо. Как же было объяснить самому себе, почему вдруг я стал сиськой, из которой вытекала волнующее сознание вещество? Какая жалость, — думал я с горечью. — Надо же было соблазниться эротикой, чтобы превратиться в ее атрибут! Видимо, во всем виновата передозировка… Да-да, хватил лишка! Мак крепенький, извращает разум, заполняет химерами сознание! Ничем другим такую метаморфозу объяснить невозможно… Я забеспокоился, не начнутся ли, как иногда прежде, мучительные приступы рвоты. Горьковатый комок в горле усиливал это предчувствие. Глаза у меня от сдерживаемых спазмов выкатывались из орбит и, казалось, словно пластиковые шарики, скатывались под койку. Чтобы побороть страх, ничего не видеть, не слышать, не чувствовать и не ждать, я повернулся к стенке и в смятении крепко зажмурил глаза. Будто обман зрения мог спасти меня от дурного предчувствия. Откуда такая идея пришла мне в голову? Безобразно глупо же!