За семь лет вспоминается немало таких вот приятельских бесед с прапорщиком. А сегодня вдруг эта сволочная агрессия… Словно подменили Неелова, впрочем, не только его одного, а весь персонал тюрьмы. Что наделал с ними новый начальник? Вот и протяжный звонок: отбой! Сейчас брошу на язычок ложечку этого самого и на бочок. Впереди еще пять лет… Пока, Петр Петрович. Во сне я явлюсь себе непременно кем-то совершенно другим. Ведь маковая головка, единственная радость моего существования, проделывает со мной настоящие чудеса… Едва в видениях я очистил спелый банан, как кто-то больно ударил меня по плечу и над самым ухом заорал:
— Подъем, пятьдесят седьмой!
Хотя бы во сне мне захотелось доесть банан, но чья-то могучая рука, напоминающая подъемный кран, подняла с кровати и бросила к двери.
— Хватит спать! Пошел в карцер!
Я было подумал крикнуть: “За что?”, — но получил удар подошвой сапога. Даже не совсем удар, так некоторые ногой давят клопа или тушат сигарету: упрямая, грязная подметка растерла лицо в кровь. Потом, видимо, били меня еще не раз, ведь когда после беспамятства я очнулся в темном сыром карцере, все тело в ссадинах и кровоподтеках гудело. Особенно ныл позвоночник.
Неожиданно, осматривая карцер, я увидел клопов, заполнивших нижнюю часть стены. Никто из них не позволял себе усаживаться на мои раны и пировать. Хотя крови было много. Они застыли в тревожном ожидании, наблюдая за моим болезненным состоянием. Милые существа. Захотелось поделиться с ними невзгодами, спросить, как все давеча происходило. Однако на пороге появились двое надзирателей. Их физиономии я никогда прежде не видел.
— Ты позволил себе отказать в деньгах для специального фонда нашему коллеге? Так?..
— Да, — выговорил я, — денег у меня нет.
— Повтори?
— Пустой я, ни копья…
— Ну, а если денег нет, то получай…
Два-три удара я еще чувствовал и даже, казалось, различал голоса:
— …Каждые два часа будем колошматить тебя, как отбивные на кухне…
— Бешбармак сделию, сволощ…
Потом я лишился сознания. Первое, что услышал, приходя в себя, были тяжелые капли дождя, молотившие асфальт у верхней части зарешеченного оконца карцера. “Жив, еще жив, будь она проклята, эта жизнь, — мелькнуло у меня в голове. — Залил бы дождь мой подвал. Эй, ветер, разбей оконце! Эй, дождь, направь стоки в мой карцер”, — прошептал я еле шевелящимися губами. Осмотрелся. Клопов стало больше. Они собирались в кучку, словно решили, что наступает время меня отпевать.
— Да нет, братцы, пока жив я, впрочем, если меня отмутузят еще несколько раз, — обратился я к ним, — то, конечно, окочурюсь. Но это даже к лучшему… Жаль только с вами расставаться. Древняя поговорка: “Старые недруги — лучшие друзья”. Воспоминания сближают.