Я протянул полсотни, после чего мой водила включил двигатель.
— Ты уж прости. Мы тут деньги с неба не снимаем, как в больших столицах, горбим день и ночь, а в кармане гроши. Бензин нынче опять поднялся в цене…
Я ничего не ответил, и он тоже замолчал. Ехали мы не больше пятнадцати минут. Наконец, он подрулил к калитке и бросил:
— Ты рассчитался, и я свою работу сделал. Пока. Нужна будет машина, спрашивай Леху Скворцова. Всегда скидку получишь. Я и до Красноярска за 1300 рублей плюс бензин туда-сюда готов взять подряд. Таких цен у других не найдешь. Двести долларов запрашивают, да и поездом не дешевле. Это ведь семьсот километров…
— Буду знать, прощай, — прервал я его и вышел из корейского «Хундая».
Осторожно шагнув за изгородь, я увидел сложенный из почерневшего кругляка, но еще крепкий, впрочем, старенький дом. Одинокая лампочка на крыльце, несмотря на яркое солнце, сиротливо горела. Окна, плотно завешенные серой, видимо, потемневшей тканью, словно скрывали какие-то тайны прошлого. Я порылся в карманах, затем вспомнил, что дом открыт, и с легким волнением подошел к двери. Она легко отворилась, и я оказался в слабо освещенной горнице. Из нее вошел в большую комнату. Здесь было светло и сухо. Цветы в горшках на полу и подоконниках завяли, фотографии на стенах покрылись пылью. Перед печкой валялось несколько поленьев. Было убого, но вполне опрятно. Дверь из комнаты вела в спальню. Скрученное в рулон цветастое одеяло подпирало спинку металлической кровати, две пышные подушки лежали горкой на другой стороне.
Все выглядело так, будто после кончины Фатеевой домик кто-то прибрал. Выглянув в окно, я по-настоящему заволновался: огромное пустое поле лежало как на ладони. В глазах зарябило, я почувствовал в душе знакомый укол, после которого меня безудержно несло к молотым головкам. Перед собой я уже видел собственные грядки в бело-голубых цветках со шляпками величиной в кулак, простирающиеся до самого горизонта.
Сердце заколотилось, засосало под ложечкой, организм требовательно запросил это самое. Я открыл драгоценный мешок, набрал полную ложку и только тут вспомнил о воде. Рядом ее не оказалось. Пришлось первую ложку прожевывать всухую. Чтобы сократить время и быстрее почувствовать приход, нужна была вода. Сортир у бабки Фати был во дворе, а на кухне, кроме пустых кастрюль, я ничего не обнаружил. Вспомнив о колодцах, которыми пользуются жители таких городков, я выскочил во двор. Обогнув домик, наткнулся на круглую, по пояс, колодезную стенку. Лихорадочно опустил ведро, набрал воды и, забыв о первоначальной идее «только для бодрости», стал проглатывать ложку за ложкой. На седьмой остановился. Отдышался. Вспомнил себя. Обрадовался наличию земельного надела. Подошел к его краю, упал на сырую, покрытую первой зеленой порослью землю с надеждой услышать ее пульс, но почему-то разрыдался. Не могу объяснить, чем это было вызвано.
Рыдал я горько и долго, как ребенок, который долгое время был разлучен с матерью и вдруг, к своему необыкновенному счастью, встретил ее. «Я не одинок, нет, совсем не одинок в этом гнусном мире», — повторял я, обнимая собственное поле. Эти объятия напоминали материнские ласки, прикосновения ее рук, запах ее тела, аромат волос… Впрочем, мак брал свое. Все сильнее начинал обрушиваться на меня сладостный поток прихода. Я впадал в кайф, все прежнее уходило в подсознание или совсем забывалось. Если в таком замечательном состоянии я начну готовить поле к посадке любимейшего растения, то его качество будет безупречным. Я тут же вскочил и стал носиться вокруг дома в поисках лопаты. «Глубина вспашки должна быть не больше двадцати сантиметров. Понял, Петр Петрович, понял? Это очень важно, иначе он не прорастет! Не дай бог! Тогда конец!» — бубнил я сам себе. Когда был найден полевой инвентарь, я схватил лопату и бросился в дом, вытащил мешок маковых зерен и опять побежал в огород. Перед тем как начать копать, осмотрелся. Теперь-то участок поля, огороженный колючей проволокой, я успел оценить: в нем было больше гектара. «Прекрасно, прекрасно. Урожая должно хватить на два года. Сейчас конец мая, к середине августа он должен поспеть! Цветки опадут, головки откроются, станут желтенькими, с едва уловимыми прожилками шоколадного цвета… И тогда начнется самый настоящий райский сбор наваждений и грез, счастливых воспалений и ошеломительных спектаклей», — шептал я в возбуждении. — Из опавших цветков можно сделать сироп к чаю, а стволики хорошо пойдут на растопку печки. В доме всегда будет царить опийная атмосфера, Петр Петрович не только станет вдоволь есть опий, не оглядываясь на остатки, не отсчитывая ложками свое будущее, а без кумара и ломок наслаждаться его чудесной энергией. Будет еще дышать им, упиваться этим маковым ароматом, усиливая его сказочное воздействие. Какое волнующее счастье ждет меня! Даже не верится… Неужели такая рукотворная радость возможна? Ведь в жизни так мало места для успешного самовыражения. А тут в Кане волшебство вполне может произойти. Надо лишь быстрее и старательнее перекапывать поле и высеивать благородный цветок. А потом с надеждой терпеливо ждать августа, чтобы непутевый Петенька сделал предложение Маковой царевне, женился на ней и начал обустраивать совместную жизнь. Разве иллюзия не лучшая подруга в земном существовании? Бесспорно, она самая бесподобная, обольстительная и прекрасная!»