Разживин молчал. Он с трудом поднял руку и сделал отрицательный жест. «Неужели нотариус способен предать меня? Это же мой двоюродный брат! Не верю… Надо вытерпеть этот ад, — лихорадочно думал он. — Боль, как правило, временная, а жить еще лет тридцать. Но как жить, если все ресурсы в “Ангаре”? Я без нее банкрот. Ну а если помру, то хоть активы семье по наследству достанутся. Лучше отдать концы, чем каждый день от нужды помирать долгие тридцать лет. Эти изверги детей, надеюсь, трогать не станут».
Ефимкин вышел.
— Продолжайте! — раздраженно распорядился он.
Начался третий раунд. Боец под кличкой Петух снял брюки… Трое наблюдавших начали охать: «Смотри, как у него здорово получается! Он прирожденный голубой. А задницей как крутит, ох-ох-ох! А языком как облизывает! Фантастика! Ха-ха-ха! Лучше любой телки. Мы его придержим. Когда девок не будет, он станет их замещать…
— Ой, не думал, что мужики могут вызвать такой шикарный оргазм, — бросил, пристроившись с боку, Фазан.
Разживин не мог сопротивляться, не мог немедленно умереть, не обладал чудодейственной силой, чтобы остановить насилие. Заключенный сник, упал волей и тихо стонал.
— Ну, еще, еще! Ох, хорошо! — кричал один из тех, кого потянуло на секс.
— Молодец, Разживин. Сейчас все в городе узнают, что не мужик он вовсе, а гомик. Надо с его женой побаловаться. Она телка сдобная, с удовольствием в круг встанет. Да и дочь растет, ей уже тринадцать. Пора к делу приучать. А паренек? Ему десять, скоро можно и его попробовать. Если в отца пошел, обязательно талант гея проснется. Надо лишь эти способности как следует развить, — подхватил Селезень.
— Вспоминаю, говорили, будто у нас в Кане живет король всех гомиков сибирского края. Теперь ясно, кто он! Ай да Разживин, умело прятался, — хихикнул Тетерев.
— Хватит, может, и мне достанется. Я что, железный! От эрекции штанина лопается. Оставьте его, пришел наконец мой черед, — упрекнул команду Начальник Поезда.
— А я? Что, если мал ростом, то запрещается? А ну поворачивайся ко мне, только не паленой частью задницы, — требовательно заявил боец-коротышка.
В камеру опять вошел Ефимкин.
— Оставите нас одних, — скомандовал он.
— Тоже понравилось? — выкрикнул кто-то.
Впрочем, все тут же вышли.
— Может, хватит? Не далеко ли ты зашел в своем упрямстве? Подписывай документ, и все забудется. Мои люди профессионалы, в городе об этом инциденте никто не узнает. Твоя семья будет в безопасности. А если ты кулинар, то принимай кухню. Назначу тебя шеф-поваром. Сделаем тебе рекламу: «Для вас готовит лучший повар Сибири Разживин!» Иначе — будешь жить в бараке, где станешь девушкой для бойцов спецназа. Ежедневно тебя будут трахать, а там, смотри, и до семьи доберутся. Соглашайся. Ребята приготовили для тебя еще несколько раундов. Все равно согласишься, потому что вынести всю программу и сильному человеку нельзя. Лучше сразу сказать “да”. Сейчас подойдет нотариус. Документы готовы. Первым подписывай договор о купле-продаже помещения. Ведь у тебя на “Ангару” еще нет права собственности. Поэтому подпишешь бумагу о переуступке прав собственности на мое имя. Второй документ — протокол о том, что в присутствии свидетелей я выплатил тебе полную сумму согласно контракту. Вот и все. Ты свободен. Мило живешь в своей семье, тебя никто не беспокоит, под моей защитой работаешь у меня шеф-поваром. Ну что, я вызываю нотариуса? Да?
— Вызы-вай, сво-лочь! Но это же мой двоюродный брат Николай! — промычал Разживин.
— Ошибаешься. У меня новый нотариус. Сейчас с ней познакомишься.
«Надо поставить целью своей жизни убийство всей этих мразей, — думал Разживин. — Мне нужно два-три дня, чтобы прийти в себя и пристрелить их из охотничьего ружья. Такие гады и до семьи доберутся, и детей начнут насиловать. Сейчас подписать все, а потом мочить! Поодиночке, с такими же извращениями. С набором тех же приемов».
Ефимкин мгновенно выскочил из камеры. Первое рейдерское дело принесло успех. Барыш составил миллион долларов, из которых больше двухсот тысяч надо было раздать товарищам по сделке. «Так просто, за три часа, семьсот шестьдесят тысяч! — радостно думалось ему. — Прекрасно! Правда, помяли мою рожу, но я бы с удовольствием подставлял ее каждому, кто платил бы за избиение семьсот тысяч! У меня другой вопрос: неужели капитал — средство достижения нравственного триумфа? А как же неизбежная при этом потеря всего человеческого? Я не думал, что способен на такое… Ах, да ладно! Покажите мне идеального человека. Существует ли он? И я сдамся, подниму руки. Равенство — наивная утопия. Тысячелетние попытки доказать, что оно возможно, ничего не дали».