— Спросите его, — шепнул мне профессор, — как он поведет себя без моей пилюли? Какое чувство к ним он сегодня испытывает? Ведь я хочу вывести новый, идеальный вид канца, а не усилить уже существующие эмоции. Развить решительность и способность к действию.
— Григорий, наша задача наметить контуры человека будущего, а не расквитаться по нынешним долгам с кем бы то ни было, — пояснил Парфенчиков. Я могу понять твою ненависть к функционерам. Но почему ты не действуешь? Не переносишь свою страсть в практику? Признайся, что именно тебя сдерживает от радикальных шагов сегодня?
— Я всех ненавижу. Но моя ненависть — порождение не злобы вообще, а сумасшедшей любви к самому себе. Меня не хватает на других. Ведь любовь — такой же лимитный ресурс, как время или объем. А если он исчерпан, идет поиск чего-то нового. Таким новым может стать ненависть. У меня это и произошло. Я действительно не похож на остальных. Вот ответ на ваш вопрос. Я не хочу, чтобы мои чистейшие руки были вымазаны кровью ненавистных созданий. Почему я надеюсь на таблетку профессора? Я уже не раз себя об этом спрашивал. Или я вылечусь от чрезмерной самовлюбленности, или переломлю себя и объявлю бой проклятому миру.
— А чем не устраивают вас ваши нынешние чувства? Ведь вы милый человек, приятный в общении. Я во всяком случае в вашем обществе ощущаю комфорт, — заметил Петр Петрович. — Поэтому не хочу верить в ваш экстремизм.
— Правда? Очень приятно. Впервые приходится такое слышать. Спасибо. В последнее время я все чаще испытываю неудовлетворенность, а она может стать детонатором. Скажу вам честно, это меня пугает. С чем в таком случае я останусь? Мой радикализм растет. Видимо, поэтому я занят сейчас поиском запасной идеологии. Мне нужны чувства альтернативные или те же, но искусственно либо естественно усиленные.
— Теперь давайте о другом. Что вы пили у меня на кухне? — Я чувствовал, что он меня не понимает.
— Вначале я думал, что пью чай. Но после того, как очнулся на кровати, мне представилось, что я выпил какойто неизвестный отвар. Теперь я чувствую себя прекрасно да еще увлечен беседой. А потому забыл вас спросить: чем же вы меня потчевали? Рассказывайте, если не секрет.
— Я дал вам именно то, что, полагал, вы знаете и что до того уже приняли.
— Что это? Не понимаю…
— Уверен, что в мое отсутствие вы глотали кукнар — желтоватый порошок из этой медной миски. Я решил, что вы знакомы с этим делом, потому в знак гостеприимства предложил его вам опять.
— Ах да, было такое… Я из любопытства лизнул пару раз это странное зелье. Так что это?
— Молотый опийный мак… На языке пушту — кукнар.
— Ох, господи! А у вас он откуда? В наших краях я ничего подобного не встречал. Прямо мистика!
— Я его с собой привез. Помогает существовать. С ним легче переносить обиды и горечи жизни. В нашем российском мире без него я не жилец.
Помешкин не смог утерпеть и быстро спросил:
— Такая сильная ненависть к реальности? Или все же зависимость от зелья?
— Не столько физиологическая, сколько духовная. Выпил пару ложек и приискиваешь, куда бы спрятаться от всего мира. Сам себе и барин и холоп. Он вызывает игры разума, а они стали самым превеликим моим удовольствием. Лучше них ничего быть не может. После него напрочь забудется тоска и сердечная горечь. — Он съел еще две ложки. — Конечно, это было извращением. Но после пяти лет тесного обоюдного знакомства иной раз желание даже покруче поступки подсказывало. Да, тут не до шуток, — продолжал Петр Петрович. — Опийная соломка — вещь серьезная, может с разумом выкинуть что угодно. И в прошлое забросит, и в будущем надолго застрянешь. — Он откусил пряник и уставился на Помешкина. Ему хотелось услышать комментарий в связи с обстоятельствами, о которых Парфенчиков коротко поведал. Григорий сосредоточенно молчал. Казалось, слова соседа его глубоко тронули. Петр Петрович доел пряник, когда тот неожиданно спросил: