— Ах, вот почему я себя не узнаю! Довольно быстро впал в какое-то не свое состояние. Кажется, о Китае сам с собой разговорился. Или во сне это было? Никак сообразить не могу. Вроде не одурел, а себя будто потерял. И навязчивая мысль преследует, что не Григорий Семенович я теперь, а какое-то незнакомое существо. Я и так плохо себя знал, хотя безумно любил. А тут совсем потерялся, и чувства к себе поостыли. И не то что я этим огорчен, напротив, я даже про себя тайком радуюсь, что вдруг так свободно разговорился. Может, и свободнее жить стану. В своем обычном состоянии я бы никогда на такое не решился. Скажи честно, этот кукнар и есть ваша нанопилюля? Что-то изменил он меня кардинально. И, надо сказать, довольно быстро и смело. Просто боюсь верить! А теперь все время думаю: какой Помешкин лучше? Без кукнара или с ним? До знакомства с тобой или после? Продолжить искушать себя маком или остановиться и навсегда сказать этому делу нет? Сложная дилемма. Пару часов назад я об этом и не помышлял, был уверен, что жизненная идеология выстроена. А тут такой перекресток! А где найти этот кукнар? Ты сказал, опийный мак. У нас в Сибири он не растет.
— Ему надо сорок дней тепла, солнца, и он нальется опийным молочком, — сверкнув глазами, объяснил Петр Петрович. — Вашего короткого, но жаркого лета хватит, чтобы в конце августа собрать неплохой урожай. Конечно, головки будут не с мужской кулак, а с женский кулачок. Но после измельчания в мясорубке формы пропадают, а с ними и горчинки слабого урожая. Главное не в размере головки, а в количестве молочка. На своем участке я высаживаю мак с надеждой, что урожай составит мне запас на два-три года. Это еще с учетом угощений званых, — с легкой усмешкой взглянул он на Григория, — и незваных гостей. Посеял — и лежишь, кайфуешь, возбуждаешься играми разума. А он растет себе, наливается Божественной энергией.
«А я все удивлялся и ломал себе голову, что сажает в фатеевском огороде столичный незнакомец, — вздрогнул Помешкин. — Мак он сажает. Мак! Прекрасно!»
— А привыкание к этому самому быстро происходит? — спросил он.
— На седьмой-десятый день. У каждого по-разному. В основном от дозы зависит. Чем она выше, тем быстрее на него садишься. Если произошло привыкание к одной дозе и он перестал уже пощипывать сознание, не вызывает прихода — пика блаженства, после которого открывается мир, Вселенная, — то необходимо повышать. И так каждые дветри недели.
— А что станется, если ты привык, а его нет и достать невозможно? Тяжелое состояние?
— Мне даже при одном воспоминании становится дурно. Ломка, или абстинентный синдром, — труднопереносимая штука. Если долго сидишь на нем, возможен и смертельный случай.
— Как избежать ломок?
— Не привыкать и не пить вообще.
— А ты же не отвыкаешь…
Парфенчикову хотелось сказать: дескать, парень, нечего тебе с этим делом круто завязываться, опасно оно, да и скоро самому придется соломку искать. Иди дальше по своей жизни, зачем я тебе нужен со своей головной болью и одержимостью? Но, взглянув на онемевшего от восхищения соседа, Петр Петрович передумал. «Теперь он все равно к этому придет, — мелькнуло у него в голове. — А сколько опасностей может ожидать его на первых порах? Не жалко ли этого честного парня? К деньгам ведь он не притронулся, а мог спокойно взять и смыться. Больно мне его одного на открытую дорогу выпускать». Потом он подумал-подумал, и сказал о восторженном непрочном чувстве все начистоту:
— Я не страшусь абстиненции, хотя сердцу человеческому чрезвычайно обременительно переносить ломку. Особенно тяжело тем, кто плотно сидит на нем. С опытом приходят технологии, облегчающие болезненное состояние. Например, никогда не пей последние три ложки, пока не достанешь новый объем. Растягивай их. Пусть тебя ломает до потери сознания. Выпиваешь пол-ложечки, потом терпишь, пока терпится, потом уменьшаешь дозу до четверти ложки. Конечно, ощущение жуткое, но живешь, способен искать это самое главное… Так три ложки растягиваешь на три-четыре дня. После этого еще день можно продержаться на сухую, когда уже и грамма или щепоточки нет. На второй день сухаря надо в загашнике иметь хотя бы одну ампулку препарата, который вводят при фосфорном отравлении. Доводишь себя до изнеможения. И только перед самой смертельной схваткой колешь в мышцу одну треть грамма, ампульную четвертинку. Три четвертых ампулы хватит тебе максимум на два дня. Если организм выстоит, то тяжко страдаешь около месяца. Потом еще месяц ты как больной, но начинаешь передвигаться. Только на четвертый месяц выздоравливаешь, хотя слабость во всем теле. Тебя все время поносит, текут нос и глаза, обливаешься потом, теряешь до двадцати пяти — тридцати процентов веса. Зубы чернеют, расшатываются, падают. Есть не можешь, нет сил переваривать пищу. Трахаться не в состоянии — нет и еще долго не будет эрекции. Изо рта тянет ацетоном, зрение падает. Другой вариант: если организм не выдерживает абстинентной нагрузки, а такой исход наиболее реален, потому что все, кто увлечен опиатами, не пышут здоровьем, то спустя несколько часов после последней антифосфорной инъекции, когда ничего