– Гражданский иск? – Белинда попыталась собраться с мыслями.
– Даже если его признают виновным и он окажется в тюрьме, ты сможешь предъявить ему иск. И это не только твое право, это еще одна возможность законным образом развенчать его авторитет, лишить его власти. Задача заключается в том, чтобы максимально дискредитировать этого человека, не дать никому забыть того, что он совершил и к чему стремился.
– А если его оправдают?
– В таком случае у тебя будет дополнительный повод предъявить ему этот иск. Слушай, Белинда, я готов представлять твои интересы. Заплатишь мне только в том случае, если мы выиграем. Я знаю, тебе вовсе не по нраву затевать все это, и уж тем более я не собираюсь уверять тебя в том, что выиграем мы без особого труда. Такого не будет. Но, по-моему, тебе следует хорошенько подумать над этим.
– Для чего тебе это, Марк? А потом, то, что Сара не просила тебя приходить сюда, это и в самом деле правда?
Слыша собственный голос, Белинда вдруг поняла: верить в то, что хоть кто-то сейчас говорит правду, почти невозможно.
– Идея принадлежит исключительно мне. Я просто считаю, что Филлип опасен, очень опасен. Он полон какой-то темной силы. В вечернем выпуске новостей показывали его мракобесов, толпившихся у двери суда – ведь эти люди ради него резали собственное тело. Что же будет дальше? Новый мессия? Я хотел бы увидеть падение кумира. Я ненавижу подобных ему людей и признаю, что с радостью взял бы на себя ответственность за помощь в его ниспровержении. Видишь ли, в нашей юридической системе не может быть дел со стопроцентной гарантией победы. Он ДОЛЖЕН быть признан виновным, но…
– А если виновной признают меня? – не дала договорить Марку Белинда.
– О чем ты говоришь? Тебя изнасиловали.
– Временами я сама не уверена в тех чувствах, что испытывала к нему. Я не знаю даже, ни почему он мне все еще снится, ни сколько это уже продолжается. Может быть, я все это заслужила. Может быть, это наказание за мои ожидания и фантазии.
Марк придвинулся к Белинде ближе, обхватил ее за плечи. У нее возникло ощущение, что он старается удержать ее руками, не дать ей расколоться – сверху донизу. Надо же, а она и не подозревала, что трещина так заметна.
– Ты же сказала ему «нет», верно? – Их лица разделялись всего несколькими сантиметрами.
– Да, но…
– Но ничего. Ты сказала «нет»; он не остановился, это – изнасилование. Я прекрасно понимаю твои чувства, Белинда, честное слово…
– Нет, не понимаешь. Людям только кажется, что они что-то понимают. На самом деле это не так. Они и близко подойти к этому не в состоянии.
Марк нахмурился, и бровь его поползла к переносице – точно так же, как у Сары, когда ее голову переполняли мысли.
– А что слышно о консультанте из клиники? Ты встречаешься с ней? Уж она-то, наверное, может тебе помочь – для этого ее и держат.
Белинда покачала головой.
– Дело тут заключается в том, что я не хочу ничего объяснять людям, не имеющим к этому прямого отношения, но еще меньше мне хочется быть окруженной теми, кто МОЖЕТ его иметь. – Смолкнув, она задумалась над собственными словами, над тем, что стояло за ними. – Думаю, мне вообще никого не хочется видеть.
Марк убрал руки с ее плеч, поднялся, осторожно перенося тяжесть тела с одной ноги на другую, медленно выдвинул вперед больную.
– Прости меня, Марк, – негромко сказала Белинда.
– Все нормально. Я не собираюсь усложнять твою жизнь. И все же тебе стоит подумать об этом – о гражданском иске, я имею в виду. Не только ради себя. Ведь могут появиться и новые жертвы – если его не остановить, если не показать людям, какой он подонок. – Я знаю. Спасибо тебе – я подумаю. Открывая ему дверь, Белинда собиралась спросить, не заметил ли Марк возле дома чего-нибудь странного – сидящего в машине человека или подозрительную фигуру, слоняющуюся вдоль тротуара. Но она так и не сделала этого – она не испытывала ни малейшей уверенности в своих ощущениях. Она не знала, видела ли на самом деле знаки беды или же сигналы опасности висели в чистом и прозрачном воздухе без всякой опоры. Вполне возможно, что шаги за окном являлись всего лишь отзвуками ее собственных страхов – безликие, безголосые шаги в темноте. А самый жуткий страх внушала мысль, которой нельзя было ни с кем поделиться: очень может быть, что она все это действительно заслужила – боль, расплату, долгие ночи без слез, когда так хочется плакать.
Видимо, сама судьба решила вмешаться, чтобы доказать: ее отец был прав. «Дрянная девчонка», – повторял он изо дня в день, после того как Белинда забеременела… А ведь всем известно, что случается с дрянными девчонками. Последние в жизни отца слова прозвучали приговором, они оказались пророческими, как проклятие цыганки. Отец умер дома, в собственной постели, как и хотел. Раковая опухоль взяла его тело в плен, бежать из которого было невозможно. Дома все знали, что смерть бродит где-то совсем рядом. С остекленевшим взглядом беззвучно плакала мать. Белинда, глядя на бледное, иссохшее лицо отца, сказала: «Я люблю тебя». Потому что, несмотря ни на что, это было правдой, а еще потому, что вряд ли у нее было время сказать ему эти слова позже. Скрипучим шепотом отец прошептал ответ: «Ты разочаровала меня. Как же ты можешь называть это любовью?»
А потом он умер. В душе Белинды навсегда отпечатался кровавый рубец. Прощальный дар. С таким же успехом отец мог выгравировать свои слова на медальоне, вручить его ей и сказать: «Никогда не снимай». Как будто у нее был выбор.
В два часа ночи Белинда сидела в полосе лунного света на растрескавшейся скамейке Линкольн-парка в Санта-Монике. Не дальше чем в двух футах от нее прямо на земле в спальных мешках лежали люди, какой-то мужчина бодрствовал, сидя совершенно прямо, охраняя свои пожитки, уместившиеся в магазинной тележке. Линкольн-парк был не самым опасным местом для ночных прогулок, однако и спокойным назвать его было бы трудно. Белинда могла бы запросто прийти в него днем – посмотреть на играющих ребятишек. Побыть наедине со своими фантазиями, с воспоминаниями, с надеждами увидеть мальчишку, походившего, по ее представлениям, на ее сына. Однако в эту ночь она думала о другом. Сидела в лунной тишине, сгорбившись под тяжестью вопросов, на которые никто не знал ответа, и чувства вины. Она подала на Филлипа в суд за изнасилование, но что-то говорило ей, что свершившееся – наказание за ошибки, которых в ее жизни было так много. Отец, будь он жив, сказал бы, наверное, что все это она получила «на десерт». В соответствии с его теорией, беды и несчастья в качестве «десерта» сваливались на великое множество людей – преимущественно тех, кого он не любил.
Белинда хорошо понимала, что, явившись сюда ночью, рискует быть изнасилованной вторично. Или же избитой до такой степени, когда лицо превращается в кашу – тошнотворно точное сравнение, поскольку примерно так она тогда и выглядела. Она пришла сюда, чтобы испытать Судьбу, чтобы смело пойти ей навстречу, вне зависимости от того, что могло ждать ее впереди. Ведь вполне допустимо, что если припасенные Судьбой напасти обрушатся на нее разом, то остаток своей жизни Белинда проживет спокойно и тихо. Может быть. Но единственным событием, случившимся за те полчаса, что она просидела на скамейке, было прекращение храпа, до этого раздававшегося из ближайшего спального мешка.
Повернув голову, Белинда увидела, что мужчина с магазинной тележкой направляется в ее сторону – тележку, правда, он оставил на газоне. А вдруг он нападет на меня, подумала Белинда, исполосует лезвием ножа? Ну что ж, тогда ее кровь станет искуплением, еще одним блюдом «на десерт».
Мужчина опустился на скамейку рядом с ней. Он казался старым – за семьдесят, решила Белинда, но возможно, что таким его сделала уличная жизнь. Из-под голубой вязаной лыжной шапочки свисали клочья жирных седых волос.
– Ты знаешь, почему они не смогли оторвать меч от камня? – спросил он.
– Боюсь, что нет.
– Потому что перед глазами у них стоял только камень. Для них вся сила заключалась именно в нем. Они и предположить не хотели, что ею же обладает и меч. А когда ты не видишь силы, то ее и нет. Они были рабами камня.