Кабаний Груздь
КАБАНИЙ ГРУЗДЬ
Крепко повезло Семену. Возвратился он с войны двадцати двух лет от роду. Физиономия надраенным самоваром сияет, косая сажень от погона к погону, статью еле в проем протискивается. А галифе, а часы трофейные! Все деревенские девки от восемнадцати до перезрелок под окнами прописались.
Семка гулял напропалую. Уцелевшие дружки-приятели сильно завидовали Груздю. Увечные – что парень продрался сквозь войну без изъяна; кто же фронта не нюхал, молодые или вроде Мишки юродивого, завидовали золотой цепочке медалей. Сенька же веселился ухарем. А как же иначе? Радуйтесь, соседи, солдатскому и материнскому счастью: у Матрены сын живой!
– Сеньк! – кричал в самосадном тумане Дмитрий Фролов. - Как вепря пальнуть, не забыл? Эх, махнем на засидку, разговеемся кабанчиком!.. Кутить так кутить!
Семен Груздь размахнул пятерню, обрубил дымовую завесу:
– Будет кабан! Завтра на крюке повешу... Зазываю деревню!
– Молодец-от!.. Удачник! – шушукались бабы. – Не пропадет за таким сыном Матрена.
– Засидку у Гремячего ключа глянем! – разошелся Семен. – Не перевелся кабан, как думаешь?
– Какой перевелся!.. Все поле, паршивцы, потравили! Наплодились, как до войны и не снилось.
Семен потер ладони.
– Мать, ружье отцово цело?
– Куды ж денется?.. Спрятала, – радостно отвечала Матрена.
Дмитрий Фролов встал с табурета, застучал деревянной ногой по конопатым от окурков половицам:
– Пойду свое соберу!
– Не пущу! - схватила жена. – Чего удумал!
Дмитрий отпихнул ее, поглядывая на примолкших баб, цыкнул:
– От войны не опомнишься!.. Шабаш! – косолапо перенес через порог деревяшку, звякнул какой-то железкой в сенцах и, длинно ругнувшись, исчез.
Утро выдалось чистым. Дорога к лесу – через широкое, зеленеющее колосьями поле. Дмитрий приостановился на обочине:
– К культяпке никак не обвыкну!.. Не забыл, как мы с тобою?..
Он начал вспоминать весенний глухариный ток на опушке болота, ночные разговоры в шалаше, когда ждали прилета селезней к подсадной, кабанов, стадо которых прочно держалось кустарника на закраине поля. Дорога залезла в горку, затем резко нырнула в глухие заросли бузины. В воздухе повеяло вязкой, горькой волной, потом словно ушатом окатила с головы до ног душная, как в плохой бане, кислая сырость. Еще ниже лежал осинник. Дмитрий пожалел, что не взял костыль. Наконечник протеза засасывался в землю, выдавливал ржавые водяные пузыри. Левый шаг сделался еще короче, никак не поспевал за правым. Дмитрий заахал, натужно выволочил ногу из тряской кочки. Упал, схватился за осину.
– Митяй! Может, ну ее... засидку! Скрадом возьмем кабана. Следов уйма, – Семен притоптал взрытый торфяной дерн, показал в сторону. – Тут кабан день пересыпал. Или, ты сказывал, на картошку они повадились, так легко на слух выйти супротив ветра.
Дмитрий куцей переступью прокарябался через кусты.
– Не только за зверем – за тобой-то мне не угнаться!.. А ты скрадом, на слух!..
- Прости, Митяй. Не со зла!
– Не со зла-а... – Дмитрий скучающе огляделся, привалился к дереву. – Сам не знаю, что про охоту заладил. На пяток лет раньше тебя из мамки выскочил, вроде уже не пацан. Винтовки надержался – тошно от стрельбы. Но хочется зверя глянуть! Не гада какого, фашиста, а нормального живого зверюгу. Все внутрях переворачивается, как об охоте подумаю, вот как... Не понять тебе!.. В последний раз за жизнь на прицеле не человечину хочется подержать, а кабана... Будто кто-то запрягает меня под ружье!.. Хоть в последний раз!.. А там – шабаш!
– Поохотимся... – подбадривая, пообещал Семен. – На засидке и так можно.
– Хотел, ой хотел бы, да чую – какой из безногого дурака охотник?.. – Дмитрий полоснул взглядом по протезу. – У, паскуда! – оторвался от дерева, мучительно перебирая ногами, побрел вперед. – Доковылять бы!
Еле приметная тропка совсем затерялась в покоробленных пнях, топорщившихся из встрепанной травы заломленными шапками. С трудом миновали болото и вышли на звериную тропу. Послышались тихие, будто причмокивает кто-то во сне, всплески. Отложистый берег ручья перемолот звериными следами.
Семку удивила перемена в лесе. Высовывающиеся из земли пушистыми хвостами довоенные березки подтянулись до стройной рощицы, курчавились одинаково похоже, будто зеленые затылки ровно причесали частым гребнем. Материнское дерево дородной березы под корень припорошилось сизым лишайником. В перекрестии нижних ветвей подвязаны тесаные доски, сюда же прислонилась лестница, сделанная из прямых тонких сосен. Казалось, лесенку только-только приставили к дереву и забыли убрать. Семен гикнул и полез вверх. Лестница тут же, затрещав, сломалась.