– Починим... – взор Дмитрия задержался на крепкой красивой березе на пригорке.
Перебрались туда. Семка размашисто воткнул топор в неподатливую березовую мякоть. Потряслась крона, и лес, отзываясь зычному стуку, ухнул раскатным эхом, загудел. От пота гимнастерка быстро намокла, но все равно стало весело. Приятно было чувствовать упругие, взбухающие бугры мускулов, чудилось, что само березовое сладкое тепло через топорище передается шероховатым ладоням, подогревая их. Дерево скрежетнуло слоистыми волокнами и вначале чуть дрогнуло, накренилось, а потом, сметая и калеча ветви ближних деревьев, рухнуло. Семен вытер рукавом лицо, вонзил топор в березу и так же, как она, распластался на траве. Весело слушал, как отдыхает наполнившееся горячей кровью тело. В воздухе разлились запахи смятой травы, кусками сахара разлетевшейся по ней щепы. Пахли вроде бы даже солнечные лучи, текущие на делянку.
– Ишь, дух забористый! – удивился Семка.
Лицо Дмитрия подобрело, разгладились хмурые морщины. Он присел на заваленный ствол.
– Эх! Умирать не надо! – Семен блаженно вздохнул, заворочался, перевалился на бок, помолчал. – Мить! А вдруг кабан к засидке не выйдет?
– Завтра не выйдет, так послезавтра заглянет. По следу даже секач хаживает сюда поводохлебить.
– Да ну!
– Вот и «да ну»! – Дмитрий хитровато подмигнул. – Поросятина, знамо, мясцом мягче, зато слава от секача попузатее... Что по нраву?!
– Понятно, слава!
– Ну а мне, значит, порося!
– Э, нет! Не пойдет! Ты надоумил охотиться, первый выстрел тебе.
– Поглядим, поглядим... – уклончиво сказал Дмитрий. – Может, секач не подойдет вовсе...
Натесали настил, успели перемастерить помост и лестницу. В деревню возвращались, когда дорогу уже заволок пухлый туман.
– Никого не подбили? – поджидала у калитки Фролова жена.
– Куда!..
Весь другой день Дмитрий Фролов отлеживался. Скулил обрубок, да и сам Дмитрий сильно притомился: и не охотник, и не работник. Жена ворчала. Но нарочито, по-бабьи, как обычно стрекочут они, когда выходит не по-ихнему. Сами знают: не образумить путным словом мужиков, думают: «Дьявол с ними, крепколобыми, пускай потешатся...»
Вечером следующего дня тронули по малохоженому проселку с тыла к звериной тропе. Добирались тяжело, хотя Дмитрий и прихватил костыль. Семка Груздь пособлял ему и перед ямой, и перед поваленным деревом.
– Не ходок я, – обидчиво говорил Дмитрий, подавая руку.
– Тяни, тяни! Чуток остался!
Но «чуток» затягивался перед каждым овражком, и к засидке прибрели затемно. Дмитрий вконец выдохся. Забросил на помост костыль и, подсаживаемый Семкой, еле-еле вскарабкался по поперечинам лестницы. Сразу повалился на помост. Зудящий озноб судорогой свел здоровую ногу, а обрубок задубел, сам превратился в деревяшку. Дмитрий кряхтел, устало потирал ноги.
– Отдохни, – шепнул Семка, пристроился рядом, вщурился в темноту.
Время будто заблудилось в потемках, час прознаешь только по фосфоресцирующему циферблату Семкиных часов. Тишь. Дмитрий и Семен боялись пошевельнуться, дабы не спугнуть зверя. Слушали тишину, но, кроме ручья, ничего не было слышно. Убил ручей и все шелестящие шорохи. Лишь отчаянно, плаксиво пищали комары, настырным гомоном заглушая даже звенящую воду. Вот уж звери! Ни пристукнуть, ни отмахнуться. Участь охотников – терпеть. Не годится и потрескивающий самосад, не задымокуришь кровососов. Нельзя вытащить кисет, пока не положит конец мукам долгожданный выстрел. Ночь между тем проходила...
Засветало. Луна еще не съежилась, но и солнце не проступило – межа ночи и дня. Невпопад чирикнула, как зазвонила, пичуга, и опять тугое бесшумье. Скоро луну подернуло предрассветной тучей. Вдруг издалека, как с дороги сбились, нерысистой поступью тукнули шажки. Дмитрий с Семеном навострились, отголоски шагов забренчали на струнах нервов. И опять полная тишина. Охотники переглянулись: неужели кабан их почуял? Тишина держалась надолго. Потом то ли копыта задели выпирающий из тропы корень, то ли кабан клыками поддел подземный корешок. Отзвук копыт послышался громче, явственнее. Из сумеречной непроглядности вывалился кабан. Он чуть качнул бесшейной головой, тускло затасканными бусинами, блеснули крошечные глазки, забелели гнутые клыки.
Бежал секач, давно отделившийся от стада. Он понюхал хрюкалом воздух и, томясь жаждой от месива грызунов, кореньев, желудей, насекомых, смешавшихся в мешке желудка, почуял воду и радостно, по-поросячьи, взвизгнул.