Итальянец поперхнулся не то своей недавней злостью, не то удивлением, потом почему-то поклонился и побежал за шампанским. Джуди провела его взглядом победительницы и, развернувшись к спасителю, благодарно обхватила его руку и прижалась к ней лицом. О чём потом они разговаривали, слышно не было, но зато оказалось, что «пьеро» может улыбаться, разговаривать и даже шутить. Через полчаса патрон, уже полностью пришедший в чувство, провожал парочку в сипаре, неся впереди себя серебряное ведёрко с пузатой «Николь».
Поздний полуденный завтрак стал нормою для Лизы, впрочем, как и для многих девчонок, промышлявших на этом поприще. На небольшом круглом столе стояли две дымящиеся чашки чая с молоком, кофейный йогурт, апельсиновый сок и сырный пирог. У них вошло в привычку завтракать вместе на той половине квартиры, что у окна, то есть на «молдавской территории». С солнцем просыпаться было веселее и правильнее. Соседка это понимала, поэтому и предложила трапезничать у неё. В конце концов, она-то ходит в туалет и пользуется кухней, которые располагаются в другом конце комнаты, на «украинской территории». Таким образом, конвенция была достигнута без осложнений, учитывая интересы обеих сторон. Пока Джуди разрезала аппетитный пирог, Лиза внимательно рассматривала подругу. Она была приторно красива, если можно так выразиться. В её лице было «всего чересчур». Совсем в небольших количествах, но этого было достаточно, чтобы перенасытиться. Видно, природа, создавая её, так старалась, что немного увлеклась. Огромные синие глаза, густо обрамляемые длинными чёрными ресницами, небольшой, но широкий, чуть-чуть вздёрнутый нос, мясистые большие губы, крупные рельефные скулы и густые вьющиеся волосы-пружины, спускающиеся ниже плеч, – на неё, как и на картину маслом, лучше было смотреть издали. Она бросалась в глаза и восхищала. Вблизи же это ощущение терялось, быстро приедалось, и от поразившей красоты оставалось «размытое впечатление». Это навело Лизу на странную мысль сравнивать картины и людей. На одни работы можно смотреть часами, хотя они не выделяются и не бросаются сразу в глаза. Как, например, «Лунная ночь» Айвазовского или «Подсолнухи» Ван Гога, или всем известная, неустанно интригующая потомков «Мона Лиза» Леонардо да Винчи. Другие поражают с первого взгляда, ошеломляют, но впечатление ослабевает быстрее, чем от первых. К таким художникам можно отнести Сальвадора Дали или Пабло Пикассо. А есть и такие, в которых растворяешься, ощущаешь умиротворение и спокойствие, пока смотришь на них, но потом толком не можешь описать увиденное. К таким Лиза относила работы Себастьяно Ричи или Микельанджело. Но особенно ей нравилось смотреть на работы Альфреда Сислея и Ренуара. В них она особо ощущала движение, жизнь, миг, застигнутый мэтрами врасплох, спонтанно. А может, они её привлекали эпохой, в которую создавались. Лиза всегда восхищалась восемнадцатым и девятнадцатым веками, эпохой расцвета литературы, искусства, науки и прогресса, когда слово «интеллигенция» употреблялось в правильном значении, со смыслом не нарицательным, не ругательным, в котором употребляется оно в наше время. Жаль, что человечество, достигнув такого высокого уровня образования и воспитания, сейчас так стремительно планирует вниз, говоря современным языком, деградирует. Потомки «золотого века» не смогли удержать планку, поставленную им великими предками. И даже, наоборот, развеяли по ветру, разбазарили, продали, надругались, растеряли и прокляли всё то, что было нажито и выстроено вековыми испытаниями нации. Они всё успели за какие-то сто лет! Где теперь интеллигенты-аристократы, где лучшие умы русского государства? «Красный петух» прокукарекал и подвёл кровавую черту под будущим. Одни бежали за границу, других сделали нищими, третьих – сгноили в тюрьмах, а четвёртых просто истребили. Сколько должно пройти лет или столетий, чтобы вновь наросла на теле российского государства прослойка исчезнувшей интеллигенции? А пока она очень ничтожна, малочисленна, не понятна чахлым прожигателям жизни под уродливой кличкой «пепси-дези» или коммерческим штампом «потребители». Чего только стоит возникший на лени и сумасшедшем темпе времени так называемый «олбанский йезыг», в основе которого лежит лозунг: «пишем, как слышим и говорим». Грустно и не интересно... Да и она сама? Кто она такая, чтобы рассуждать об этом? Что она сделала значимого или хотя бы полезного в своей жизни? Разве она не такой же «потребитель»?