На второй неделе совместного проживания Лиза начала более-менее ориентироваться в поведении соседки: когда та говорит правду, а когда лжёт, когда играет, а когда естественна, когда говорит серьёзно, а когда шутит. Грань между этими противоположностями была настолько ничтожна, что у Лизы начали появляться подозрения, не сходит ли она с ума, или, что более логично, не помешалась ли её соседка Джуди. Конечно, Джуди это не ждало, но то, что она заигралась, было абсолютно точно. Единственное, чего не могла понять Лиза, так это того, как в одном человеке могли уживаться добро и зависть. Это несовместимо так же, как солёный огурец с мёдом. Обязательно вытошнит. Только соседку не тошнило и не рвало, это было её «любимым лакомством». Так, однажды она подарила Лизе три шикарных платья. Особенно Лизе понравилось одно, с низким, достающим до самого копчика, вырезом на спине, чёрное, длинное и слегка прозрачное. Формы Джуди давно не помещались в покрой этих платьев, поэтому она любезно предложила коллеге взять их себе. Лиза отказывалась брать без денег и предложила выкупить, но соседка наотрез отказалась. Тогда девушка решила проблему по-другому. Узнав в разговоре, какие духи предпочитает Джуди, она купила их и преподнесла в качестве платы. Лиза умилялась доброте подруги ровно до того момента, пока они не пошли в выходной день на дискотеку. Соседка приглядела там себе симпатичного парнишу, но тот откровенно пялился на Лизу. Сделав вид, что ничего не замечает, в конце вечера Джуди заявила, что из её сумочки исчезли деньги и что взять их могла только Лиза. Она потребовала, в присутствии других, чтобы та показала содержимое соей сумки. Ясно, что в сумке ничего не оказалось, но сам факт публичной «экзекуции» был настолько унизительным, что Лиза развернулась и ушла домой. Парень попытался разобраться, но Лиза распрощалась и ушла, не желая ничего слушать. Джуди осталась и… переспала с ним в их апартаментах. Пришли они, когда Лиза делала вид, что спит. Потом целых два часа охали, стонали и орали, поэтому заснуть в течение этого времени было нереально. На следующий день парень был приятно удивлён и расстроен, что Лиза живёт тут же, быстро оделся и исчез навсегда. Джуди же, как ни в чём не бывало, с прекрасным настроением позвала Лизу присоединиться к завтраку, а на отказ последней, улыбаясь, заявила:
– Перестань дуться. Я знаю, что ты не брала! Но мне нужно было, чтобы ты свалила… И тебе будет урок. Твой шарм ничего не решает против моей хитрости. Или ты думала, что у меня из-под носа мужика можно увести? Нет, не на ту напала!
… Лизе стало искренне её жаль…
Наваждение
Сила воображения в том, что к нему относятся
несерьёзно
Он хотел казаться не таким, как все. И это ему удавалось, но только внешне. Длинный кожаный чёрный плащ, классическая шляпа с достаточно широкими полями и перекинутый через шею снежно-белый кашемировый шарф заставляли любого тут же обратить внимание на джентльмена. Для довершения пафосной картины описанному выше мужчине не хватало роста. Неумолимые метр шестьдесят наделяли образ денди сатирической ноткой, таким образом, относя его к разряду чудаков. Но пышные седые усы и густая голубовато-серебристая шевелюра абсолютно не вязались с внешним обликом джентльмена, чем совершенно сбивали с толку окружающих и справедливо относили усатого к разряду «странных», а именно – «не таких, как все». Симон был завсегдатаем «Скарабея» и всегда желанным гостем, во всяком случае, для девушек. И не то, чтобы он много платил, просто Симон всегда мог найти интересную тему буквально для каждой. В манере говорить, присущей только ему, было что-то отеческое, старомодное и уютное, хотя темы были совершенно не детские. Девушки могли доверить ему все свои секреты и спросить совета, а он в свою очередь умел так повернуть разговор, что рассказчицы, сами того не замечая, отвечали на свои вопросы. Симон говорил на правильном красивом французском языке, и это обстоятельство перевешивало и белый шарфик, и длинный плащ, и даже щетинистые усы. За каких-то две недели постоянного общения за бокалом шампанского Лиза почувствовала, что понимает практически всё и вполне сносно может изъясняться на «языке любви». Единственное, что портило впечатление о добром «папочке», это его постоянные рассуждения о фантазмах. Это слово, вопреки главному его значению, Симон употреблял только по отношению к женскому полу. По его теории, любая женщина живёт образами и различного рода представлениями, то есть «фантазмами», которые преследуют её, в хорошем смысле этого слова, повсюду. В душе, когда она прикасается к своему телу, во время прогулки по вечернему парку под шелест усталой листвы или в магазине среди толпы, между посторонних запахов, дыхания, разговоров. Была ли это лирика или помешательство немолодого мужчины, вступившего в «возраст заката», по его же словам, сказать было сложно. Лиза для себя решила не забивать себе этим голову. В конце концов, она не психолог и даже не терапевт, а просто плывет по течению словесного извержения Симона и шлифует свой французский. Часто к ним присоединялась Джуди, и тогда дискуссия приобретала совсем другой оттенок, перевоплощаясь из «фантасмагории» в жестокую реальность. Соседка подстёгивала и провоцировала усача своими колкими и зачастую бесстыдными высказываниями, вызывая, таким образом, его на конфликт и неизбежную покупку бутылки шипучки. Симон злился, но всё же раскошеливался, так как не мог уйти, не отстояв свою точку зрения. Лиза понимала это, и ей было немного жаль денди, хотя её женская интуиция подсказывала, что это именно то, чего он ищет. Все его поэтические разговоры прятали под собою запоздалое жадное извращённое желание, промокшее слюной и затравленное моральными нормами. Иногда его огромные карие глаза вспыхивали странным блеском, приводя девушку в замешательство и убеждая в правоте своей интуиции. Но Лиза об этом думать тоже не хотела, предпочитая обманываться иллюзиями о добреньком дяденьке и совершенствовать свой французский за бокалом вина и на приличной дистанции. Дистанцию укоротил случай.