– Да, – Стелла своим зычным голосом распугала так стройно выстроенную Лизой логическую цепочку, – вчерашняя трава пошла тебе не на пользу… Хотя, может быть, и наоборот! Умные вещи начала говорить, что простому человеку сразу и не вдуплиться! Я представляю, что будет, если Лизку накурить?
– Ничего не будет, – спокойно ответила Лиза, – на меня трава не действует.
– Да, что ты? На всех действует, а на неё нет… Впрочем, это многое объясняет.
– Не знаю, как трава действует на других, – вставила Белла, – но тебе она все мозги высушила.
– Ты за собой следи, – огрызнулась Стелла и обратилась к Лизе и Ребекке. – Кстати, у меня ещё осталось, курнём после работы?
Рабочий день выдался нудным и пустым, и потому показался Лизе невероятно длинным. Казалось, что он не закончится никогда. Девушки успели переговорить обо всём, и по большей части о том, о чём не принято говорить. Может, само место взывало к таким разговорам, а может, род занятия затянул «дам» настолько, что другие темы просто в голову не лезли. Говорили об измене, о флирте и женских уловках, о размере фаллосов, о куннилингусе, об оргазме и даже о половом бессилии. Оказалось, что Белла без предварительных ласок между ног кончить не может, потому подходит к этому процессу очень серьёзно, если не сказать, скрупулёзно. Если же попадается такой партнёр, который не «рубит», по её выражению, в таком ювелирном деле, то она собственноручно направляет его, не упуская ни малейших деталей. Правильно выложит, ткнёт носом, ну а потом, подобно навигатору, указывает ему правильный путь. «Согласна, это неблагодарное дело, можно сказать, что сама себе, – оправдывалась Белла. – И если разобраться, то я должна двойной тариф брать, за работу и за обучение. А здесь каждого швейцарца учить приходится! Сытые, ленивые и равнодушные! Вот итальянцы – это другое дело! Любители-профессионалы… Сами тебя чему хочешь научат, а главное – каждый раз, как последний, с чувством, на износ!». Это было правдой, Лиза знала это из собственного опыта. Фабрицио был стопроцентным итальянцем. В его взгляде, походке, жестах было столько страсти, что только глядя на него, она чувствовала, как мокрели трусики и бешено колотилось сердце. Стоило ему посмотреть сквозь свои угольные длинные ресницы на Сашу, останавливая «облизывающийся» взгляд на её губах, как она всё понимала и безропотно, как под гипнозом, шла к нему в сети. Она его хотела всегда, даже тогда, когда не хотела. Он заразил её своей патологической страстью. Фабри желал её всегда, везде и любую. Из памяти выплыло огромное, не зашторенное окно, над которым навис серебряный блин луны. Большая кровать, белые простыни…и повсюду: на руках, ногах, животе, груди, – красные разводы. «Критические дни» им не помешали насладиться друг другом. Напротив, желание, граничащее с помешательством в кровавом оформлении, было запредельно-неописуемо. И ни капли стыда или хотя бы намёка на брезгливость. А потом они вместе стирали простынь, смеялись и обливались мыльной водой, словно дети. Потом был душ с убегающей в смыв светло-алой дорожкой… Он мылил ей волосы, а затем бережно смывал пену, попеременно целуя то в ушко, то в шею, то в лоб…Он любил её всю. Иногда Саше казалось, что он к ней относится, как к маленькой девочке, по-отцовски, хотя был её ровесником. Когда она заболела гриппом и слегла с высокой температурой, Фабрицио поставил её на ноги за сутки. Вытирал нос, делал компрессы, заваривал чай, растирал ноги и… любил её…семь порций исцеляющего секса. А может, больше, она сбилась со счёта уже после третьего раза. Всё было, как в бреду. Она, вся мокрая, растерзанная, и он – сильный, крепкий, ненасытный, со свисающей на лоб смолянистой вьющейся прядью, в её поту и с её запахом на губах. Странно, но он тогда не заболел. Потому что любил в ней всё, даже её болезнь. Почти всегда после сумасшедших утех они, изнеможенные, но счастливые, лежали в кровати и курили одну сигарету на двоих, болтая о всякой чепухе и совсем немного о важном. С ним всегда было так: всего в меру и немного больше. Наверное, это и возбуждало. Это «немного больше». Он мог ни с того ни с сего подхватить её на руки посреди магазина и кружить, а потом поставить, расцеловать и заявить, что он придумал, куда они отправятся на следующие выходные. Он мог заявиться утром с мокрыми от росы, ещё не проснувшимися цветами, сорванными на какой-нибудь клумбе, растормошить её, заставить быстро одеться и бежать вслед за ним, предвкушая обещанный сюрприз. Открытый, импульсивный, непредсказуемый, как сама жизнь!... Почему они расстались? Из-за её страха? Ей казалось, что такие отношения долго длиться не могут. Они когда-то исчерпают себя и тогда… И тогда она не сможет жить без него, без его любви, без его заботы. Сама мысль о том, что он может относиться точно так же к кому-то другому, говорить те же слова, так же смотреть, так же целовать, так же прикасаться, была для неё не выносима. Он может быть только её! Он её собственность – и больше ничья! Она стала бояться этого в себе. Разве настоящая любовь такая?! Нет…Это больше походило на затянувшуюся болезнь. Она начала ждать подвоха, измены, неизбежного конца. Кто знает, может быть, это бы и случилось, если бы не пришло время возвращаться на Родину. А там она поняла, что, оказывается, может жить и без него, и ей так легче, спокойнее. Она так боялась быть покинутой, что предпочла сама разорвать отношения. Его звонки всё чаще оставались без ответа, потом они поредели, обесцветились и канули в прошлое. Паталогическая страсть была излечена расстоянием и очередной встречей с Романом. Но не было ни одного дня, чтобы она его не вспоминала – как любовника, как мечту, осуществить которую у неё не хватило смелости.