— Я бедная пастушка, — скромно поклонилась Карпийон, — и пришла от известной вам феи Амазонки, в надежде на то, что из уважения к ней вы приютите меня.
— Дочь моя, — обратился к ней король, вставая и тоже приветствуя ее, — о да, мы глубоко почитаем сию великую фею. Вы здесь желанная гостья и, не будь у вас даже иного поручительства, кроме себя самой, — не сомневайтесь, что и тогда вы обрели бы в нашем доме пристанище.
— Подойдите, прелестное дитя, — молвила королева, протягивая ей руку, — подойдите, чтобы я могла обнять вас. У меня к вам самые благожелательные чувства, и я хочу, чтобы вы видели во мне мать, а в моих дочерях сестер.
— Увы! Дорогая матушка, — ответила принцесса, — я не заслуживаю такой чести, мне достаточно быть вашей пастушкой и пасти ваши стада.
— Дочь моя, — вновь заговорил король, — мы здесь все равны, вы же явились от той, кому мы доверяем, а посему нам следует относиться к вам так же, как к собственным детям нашим. Сядьте же подле нас, и пусть ваша корова щиплет траву рядом с нашими овцами.
Карпийон попыталась было отнекиваться: она-де пришла только помочь по хозяйству; однако, пожелай они поймать ее на слове, — это бы ее весьма смутило, ибо, по правде говоря, достаточно было лишь взглянуть на нее, чтобы понять: она рождена повелевать, а не прислуживать. Да ведь нельзя забывать и того, что Амазонка, фея столь влиятельная, не стала бы покровительствовать простолюдинам.
Король и королева смотрели на Карпийон с изумлением и безотчетным восхищением. Они спросили, издалека ли пришла она: ответ был «да»; есть ли у нее отец и мать? — она сказала «нет»; почти всегда она отвечала односложно, с подобающей почтительностью.
— Как ваше имя, дочь моя? — спросила королева.
— Меня зовут Карпийон, — ответила принцесса.
— Необычное имя, — заметил король. — Редко так называют, если только за этим не стоит какое-то особое обстоятельство.
Ничего не ответив, Карпийон лишь взяла у королевы веретено, чтобы смотать с него пряжу. Тут всех ослепили ее руки, до того скрытые под рукавами, — они были белы точно снег. Король с королевой многозначительно переглянулись и сказали принцессе:
— Вы слишком тепло одеты для этой поры года, Карпийон, а сабо тяжело носить столь юной девушке. Вам нужно одеться по-нашему.
— Матушка, — ответила она, — я одета по обычаю моей страны. Коли вам угодно мне велеть, я переменю платье.
Они восхитились ее послушанием, особенно же — скромностью взора и всего облика.
Когда пришло время ужина, все вместе вернулись в дом. Обе принцессы поймали небольшую жирную рыбу; на столе появились свежие яйца, молоко и плоды.
— Странно, что сын еще не вернулся, — сказал король, — а всё его страсть к охоте — она заводит его дальше, чем мне хотелось бы. Каждый раз я боюсь, как бы с ним чего не случилось.
— Я боюсь того же, — молвила королева, — но если вы согласны, мы подождем его, чтобы он тоже поужинал с нами.
— Напротив, — возразил король, — этого мы делать не станем. Прошу вас, когда он вернется, не говорить с ним вовсе; пускай все будут с ним холодны.
— Вы знаете, как он добр, — сказала королева, — да ведь он так огорчится, что может и заболеть.
— Ничего не поделаешь, — ответил король, — надо его перевоспитать.
Все уселись за стол, а под конец трапезы явился и юный принц; на плечах он нес косулю, волосы его вымокли от пота, а лицо покрывала пыль. Он опирался на небольшое копье, которое всегда носил с собою, на одном боку у него висел лук, на другом — колчан, полный стрел. В его лице и манерах было столько благородства и достоинства, что он поневоле внушал предупредительность и почтение.
— Матушка, — молвил он, обращаясь к королеве, — желание принести вам эту косулю заставило меня побегать сегодня по холмам и долинам.
— Сын мой, — серьезно сказал ему король, — вы не столько радуете нас, сколько заставляете тревожиться. Зная все, что я думаю о вашей страсти к охоте, вы не в силах исправиться.
Принц покраснел, более всего огорченный тем, что все это слышит незнакомый человек. Он пообещал в следующий раз вернуться раньше или уж вовсе пересилить свою страсть к охоте.
— Довольно, — сказала королева, очень нежно любившая его. — Сын мой, благодарю вас за подарок, что вы мне преподнесли. Сядьте подле меня и отужинайте, ведь я не сомневаюсь, что вы голодны.
Принц, расстроенный той строгостью, с которой говорил с ним отец, едва осмеливался поднять взор, ибо, неустрашимый перед лицом опасности, он был кротким и послушным с теми, к кому испытывал почтение.