Говоря так пылко, она и не замечала, как по щекам королевы текут слезы, да и в глазах у короля блестит предательская влага. Едва Карпийон замолчала, как они оба кинулись к ней и долго обнимали молча; принцесса же, растроганная так же, как и они, тоже заплакала. Как нам описать чувства трех благородных горемык, в чьем счастье было столько боли. Наконец королева, с трудом овладев собою, сказала Карпийон:
— Возможно ли, дитя души моей, что после столь долгой скорби о твоей ужасной кончине боги вернули тебя матери, даруя ей утешение в невзгодах? Да, милое дитя, перед тобой та, которая выносила тебя и вскормила; вот и король, твой отец, — ибо это мы произвели тебя на свет. О, солнце очей моих! О, принцесса, отнятая у нас гневом небес, — с какой великой радостью отметим мы твое счастливое возвращение!
— А я, милая матушка и моя бесценная королева, — воскликнула принцесса, бросившись к ее ногам, — я-то какими словами, какими делами могу выразить вам обоим всю любовь и почтение, какие сейчас чувствует мое сердце? Как случилось, что, уже не смея надеяться увидеть вас снова, я именно тут и нашла приют от всех тягот?
Тут они вновь бросились друг другу в объятия и обнимались несколько часов кряду. Потом король и королева отпустили Карпийон, запретив ей говорить о случившемся, — они боялись любопытства местных пастухов: те хоть и были простаками, но подчас любили совать нос в чужие тайны.
Принцесса хранила секрет от тех, к кому была равнодушна, — но как не посвятить в него юного пастуха, как таиться от того, кого любишь? Она давно корила себя за то, что скрывает от него свое происхождение.
«В каком неоплатном долгу предо мною был бы он, если б знал, что, рожденная принцессой, я опустилась столь же низко? Увы! Скипетр и пастуший посох равны пред любовью; в силах ли столь превозносимое людьми мнимое величие, заполнив нашу душу, принести нам совершенное счастье? Нет, лишь добродетели это под силу. Она, вознеся нас выше трона, учит пренебречь им. Пастух, который любит меня, мудр, умен, мил; какой принц может сравниться с ним?»
Среди этих размышлений она вдруг увидела пастуха у своих ног: он следовал за нею к берегу речки и теперь протягивал ей букет цветов, восхитительных в своем разнообразии.
— Где вы были, прекрасная пастушка? — спросил он. — Вот уже несколько часов я ищу и с нетерпением жду вас.
— Пастух, — ответила она, — меня задержали удивительные события. Я буду упрекать себя, если не расскажу вам о них, однако же помните, что сей знак моего доверия требуется держать в строжайшем секрете. Я принцесса, мой отец был королем, и сейчас я вновь обрела его в лице Верхов-ника.
Принца так смутили и взволновали эти известия, что он слушал, не перебивая и затаив дыхание, хотя Карпийон и рассказывала обо всем с исключительной доброжелательностью. Сколь многого боялся он сейчас: что мудрый пастух, воспитавший его, теперь не отдаст за него свою дочь, ибо он уж не пастух, а король, или что она сама, почтя слишком великой разницу между ним и красавицей принцессой, лишит его даже и едва появившихся знаков поощрения.
— Ах, госпожа, — печально молвил он, — я пропащий человек, и лучше мне умереть. Вы дочь короля и отыскали своих родителей, а я всего лишь несчастный, у которого нет ни родины, ни дома. Орлица была мне матерью, а ее гнездо — колыбелью. Если я ранее и удостоился нескольких ваших благосклонных взглядов, то теперь вас заставят отказаться от меня.
Принцесса помолчала мгновение, а затем, ничего не ответив, вынула заколку, поддерживавшую прядь ее прекрасных волос, и вырезала ею на коре дерева:
Следом и принц вывел такие слова:
Ниже принцесса добавила: