– Что ты говоришь, Ирина? В своём ли ты уме? – вскричал Василий.
– Погоди ты, не серчай. Мне незачем тебе лгать, я на тебя глазу не имею, у меня жених есть. Да вон он, за деревом стоит, я его попросила наедине с тобой погутарить. Не надобно, чтоб ещё кто тайну Лидкину узнал, жалко мне её, и нет у меня цели позорить ни её саму, ни семью её. Тебя только жалко, как бы не запил иль бобылем не остался, вот и пришла. Да дай договорю уж, коль начала, мне самой нелегко это рассказывать.
Так вот, как случилось у них это дело, так узнала позже Лидка, что отяжелела. А тут ты. И родители всё о тебе хлопочут. Она к Андрею, мол так и так, ребёночек ить у нас будет. Жениться надобно. А он рассмеялся ей в лицо и говорит – какой ещё ребёнок, у меня ж в городе семья и трое деток. Сама дура виновата. А встречались то они ведь тайком, вот он и не боялся, что про него кто проведает. И познакомились они там же, где и вы, на ярманке этой, будь она неладна.
И пошла Лидка-то к бабке, что живёт у нас в деревне и нехорошими делами занимается, попросила её ребёночка вытравить, та это умела. Ну вот и сделала старуха чего-то, не знаю уж и знать не хочу. Да только Лидка кровью вся истекла. Оттого и померла ведь она, Василий. Не сумела я её отговорить да уберечь. И я тоже виновата. Родители то и не знали того. Вот, Василий как оно было. Ну да мне пора, не горюй ты больше времени, живи, Васенька и Лидку прости за всё, что я тебе поведала.
Василий, шатаясь, словно пьяный, вошёл в избу. Не раздеваясь сел на пол и долго ревел, как дитя, рыдая в голос. А после пошёл снова к отцу Мефодию и рассказал всё как есть:
– Как же жить теперь, батюшка?
– Жить, как Бог велел. Людям зла не делать, ближнего прощать, последним делиться. Заповеди они всегда одни были, Васенька. А за Лидию будем мы молиться с тобой, авось смилуется Господь наш Человеколюбец, простит душу заблудшую.
– Отчего ж она мне-то снится? Ведь не любила меня.
– То Господу виднее. Значит ты один, кто можешь ей помочь.
– Я простил её, батюшка, хоть и сердце моё рвётся, но не держу зла. Жалко мне её, и дитя её ни в чём не повинное. Полюбил бы я и дитя это, как своего, коль повинилась бы она передо мною!
– А ты спрашиваешь, отчего она именно к тебе является…
Прошли годы. У Василия подрастали дети, жена ждала четвёртого. Он работал в кузнице, когда вошла к нему нищенка:
– Помоги, мил человек, чем можешь.
– Ступай в избу, там жена моя, она тебя и накормит и с собой чего соберёт.
– Спасибо, мил человек.
Спустя какое-то время она вернулась, держа в руках узелок со снедью, на ней уже было надето не прежнее её рваное рубище, а жёнино платье, хоть и старенькое, но ещё целое и опрятное, жене-то мало было после трёх ребятишек.
– Василий, спасибо тебе за то, что приветил. За добро твоё не оставит Господь ни тебя, ни семью твою. А тем паче за молитвы твои спасибо, помиловал меня Господь.
Василий стоял поражённый, а нищенка подняла голову и улыбнулась ему. То были глаза Лиды.
– Лида? – прошептал Василий.
Но никого уже перед ним не было. Он выбежал из кузницы и огляделся. Далеко, за деревней, на самом горизонте, где золотое поле сливалось с голубой полоской неба шли по тропинке двое – нищенка и мальчик лет десяти.
Страшная ночь на сеновале
На сеновале было прохладно и пахло свежим сеном, вчера только сложили под крышу пахучие, разноцветные охапки трав, впитавшие в себя тепло солнца и аромат бескрайних лугов, что раскинулись за деревней до самого горизонта.
Ребятишки лежали вповалку на сене, пятеро веснушчатых, курносых мордочек, с выгоревшими на солнце белёсыми прядями в вихрах – мальчишки десяти, двенадцати лет. Днём они работали почти наравне со взрослыми и в поле, и в огороде, и на конюшне, а когда опустилась вечерняя прохлада, искупавшись в речке, пришли они на сеновал к Саньке, вместе то веселее, да и жарко в избе, народу полно – крестьянские семьи велики. У Максимки вон в одной избе сразу три зыбки качают, мамка народила Анютку, да у старших сыновей жёны уже народили, вот и качают свекровь, да две снохи одновременно, а уж как реветь примутся разом три младенца, вот тут уж веселье.
А на сеновале у Саньки благодать, тишина да покой. То вон сверчок где-то в углу затрещит под самой крышей, то в лесу филин заухает, лес-то недалёко, вон прямо за околицей, то ветер ночной зашелестит, задувая в щели меж досок и навевая сладкие сны. Хорошо одним словом.