Обезумевшие мать с отцом примчались в приёмное отделение едва им сообщили из полиции о случившемся. Отец потирал грудь, он перенёс инфаркт в прошлом году, и сейчас сердце мучительно ныло и горело, но он не обращал на это внимания. Мать же словно окаменела, она не рыдала и не устраивала персоналу истерик, молча выслушав врача, вышедшего к ним из операционной, и задала лишь один вопрос:
– Когда я могу увидеть сына?
Доктор покачал головой, только что прошла многочасовая сложнейшая операция, они сделали всё возможное, дальше дело ухода и выносливости молодого организма. Но позднее, смягчившись, приобнял худенькую женщину за плечи и глядя в глаза сказал:
– Как только я увижу, что это возможно, я разрешу вам ненадолго приходить к сыну.
– Спасибо, доктор, пусть Господь благословит ваши руки. Спасибо вам за всё, я буду ждать. Сколько нужно.
Потекли длинные дни, они тянулись как тянучая липкая патока, стекая по листкам календаря красными кровавыми каплями. Шло время, но Санька оставался в коме и не мог самостоятельно дышать. Однако к облегчению матери, врач, спустя неделю, разрешил ей навещать сына раз в день по часу. Для этого мать предварительно собрала целую кипу бумаг, сдала кучу анализов и наконец, получив разрешение терапевта, принесла в реанимацию справку о том, что она здорова. Мужа она отговорила от посещений:
– Пашенька, умоляю тебя, не надо. С твоим сердцем это лишнее. Ты увидишь Саньку, расстроишься, и снова будет приступ. Я не выдержу, если с тобой тоже что-то случится. Ведь у меня нет никого, кроме вас. Прошу тебя, миленький мой, я сама.
Когда она впервые вошла в это царство сокрытое от посторонних глаз, в это святая святых, ей вдруг стало жутко. За спиной её неожиданно мягко затворилась тяжёлая металлическая дверь, без стука, без хлопка. Впереди был длинный полутёмный коридор, в который выходили двери реанимационных залов. В одном из них её сын. В котором?
Ей выдали одноразовое бельё – голубой халат, бахилы и шапочку, и когда она облачилась, повели в самый конец коридора. По пути женщина краешком глаза успела заметить сквозь большие стеклянные окна, лежащих на кроватях людей, укрытых простынями, с кучей проводков вокруг. В горле пересохло. Это были чужие люди, но сердце уже сжалось от боли и сострадания к этим несчастным, а как же она выдержит сейчас, увидев собственного единственного сына в окружении этих приборов, без сознания, обезображенного травмами? Нет, отмахнула она от себя минутную слабость, она будет сильной, ради Саньки, ради Павла, её мужа. И она смело шагнула в палату.
На кровати лежал Санька. В палате он был один. Это было хорошо, ведь так они никому не станут мешать. Медсестра предупредив о том, что ничего нельзя трогать, ушла, оставив мать наедине с сыном. К горлу подступил предательский комок, но мать сглотнула его и решительно подошла к кровати:
– Здравствуй, сыночек! Вот и я пришла. Слава Богу, разрешили мне теперь к тебе приходить, а знаешь что это означает? Что тебе стало лучше, иначе Иван Аркадьевич не позволил бы мне тут находиться. Вот, идёшь ты на поправку, милый. Я теперь каждый день буду приходить. А ты давай, набирайся сил, скоро у тебя день рождения, юбилей ведь, двадцать пять лет как-никак. Надо поправляться.
Мать придвинула к постели табурет, принесённый медсестрой, и присев, взяла сына за руку.
– Эх, Санька, ты ж боец у нас! В армии отслужил. Нельзя сдаваться, сынок. Жив остался, врач операцию провёл, теперь всё от тебя зависит – насколько ты жить хочешь. А Ксения-то наша, невеста твоя, знаешь как переживает? Тоже сюда рвалась, да ведь нельзя всей толпой, только мне одной разрешили и то слава Богу на этом. Уж так я благодарна Ивану Аркадьевичу. Ксюшеньке от тебя привет передам, хорошая она у нас какая, сынок, и где ты нашёл такую девушку? Прямо из прошлого века барышня. Родители видать молодцы, такую дочь воспитали. Вот поправишься, сынок, свадьбу сыграем, ух какую! На нашей с отцом свадьбе, помню, всё село гуляло, так весело было. А дед Афанасий-то напился, в хлев пошёл спать, думал к себе в избу зашёл, бабка его обыскалась, где дед? А он в хлеву-то спит, к свинье под бок пристроился, свинью как раз поросята сосали, ну и этот порося-переросток рядом завалился. И гармонь рядом стоит. Бабка ну его ругала, хрыч, мол, старый, до чего напился, а мы хохочем.