Егор с облечением почувствовал, как спадает то незримое напряжение, в котором находилась Таня с момента, как пришла к ним домой, и как между ним и ею растёт доверие.
- Я думаю, Таня, - осторожно продолжил он между тем, - что твоя ситуация подошла к какому-то краю, критической черте. Твоя жизнь более не может оставаться прежней. Извини, что я говорю о больном, но хоть говори, хоть не говори – это ситуацию не изменит никак.
Таня кивнула, но в глазах её, как с облегчением отметил Егор, слёз больше не было.
- Ты, как я вижу, как все мы видим, не плывёшь просто по течению, словно дохлая лягушка, - Таня фыркнула, - а раз жизнь твоя не может больше быть прежней, то тебе необходимо сделать какой-то выбор. А выбор у тебя не очень велик.
- Или жить с папой, которому я не нужна, и который в любой момент может сдать меня в детдом, или я опять пущусь в бега, или остаться жить у вас. Не очень богатый выбор, ты прав, – с горькой усмешкой сказала Таня.
- Таня, - Егор решительно подошёл к ней и неожиданно для себя обнял её. Пожалуйста, не говори так. Не надо. Это обидно.
- Как - «так»? – спросила Таня, отстраняясь.
- Словно жить с нами – это для тебя какое-то наказание, и согласна ты на это лишь от безысходности. Вынужденная мера. Выбор из двух зол. Моя мама искренне хочет помочь тебе. И папа по сути добрый человек; не смотри, что он в милиции работает. Он хороший, поверь.
- А тебе, - Таня посмотрела Егору в глаза, - тебе самому я нужна? Не в шутку, а всерьёз. Нужна?
- Ну конечно же, конечно нужна! Я же тебе это уже говорил, и скажу ещё раз.
- Из-за моих рисунков?
- Из-за тебя самой. Хотя рисунки твои просто замечательные. Прямо волшебные.
- И ты хочешь, чтобы я жила с тобой в одной семье? В одной квартире? И никогда не пожалеешь об этом?
- Таня, я буду рад этому. И я ничуть, ни единой секунды не жалею, что вчера ты согласилась пойти со мной. – Егор хмыкнул, не удержавшись, вспомнив, как вчера мокрая и замёрзшая девчонка заставила его распинаться перед ней, делая ей «особое» приглашение. Таня рассмеялась вместе с ним, очевидно так же вспомнив об этом, а Егор продолжил:
- Но в этот раз я не стану уговаривать тебя. Ты сама должна сделать этот выбор. И возможно, это будет самый важный выбор на сегодня в твоей жизни. Иногда мы делаем свой выбор незаметно для самих себя, не сознавая его значения. Это как раз и есть такой момент. А значение своего выбора, или вообще, что был какой-то выбор, человек может понять гораздо позже. Даже через годы. Но не в твоём случае. И я тебе тут, увы, не советчик.
Решай сама. Решай здесь и сейчас.
Потом они долго молчали, глядя на то, как стремительно, по-осеннему, темнеет небо. Смотрели, как разгораются фонари на аллеях, слушали, как затихают людские голоса в парке и городской шум за его оградой.
- Егор, тебе нравятся мои волосы? – спросила вдруг Таня.
- Волосы? – тупо переспросил Егор, - твои волосы?
- Ну разумеется мои, чьи же ещё? Тот самый «кудрей водопад» нравится тебе?
- Ну конечно, нравится, - осторожно ответил Егор. «Черт знает, что в головах у этих девчонок! В такой момент... о чём они вообще думают?!»
- Мне тоже они нравятся. Все их хвалят, говорят красивые. Правда ведь?
- Правда, - подтвердил Егор, по-прежнему недоумевая.
- Мне было бы жаль их обрезать, - сказала Таня, задумчиво рассматривая прядь своих волос, - я их очень долго отращивала.
- Но зачем тебе их обрезать? - изумился Егор, - красивые волосы. Мне они очень нравятся.
- Но если мамы не будет больше...дома... Кто же мне их будет заплетать по утрам?
- Но я,.. – растерялся Егор
- У тебя это хорошо получается, - продолжила говорить Таня, и Егор тут заметил, как слёзы катятся по её щекам. – Вот если бы ты согласился по утрам... - сказала она срывающимся голосом, и Егор порывисто прижал Таню к себе.
И на этот раз она не отстранилась.
Глава 9
Таня ходила к маме в больницу каждый день. Она уже знала новое колючее слово «хоспис» и что оно означает, но предпочитала говорить «больница»; так Танино подсознание пыталось уберечь разум девочки от того горького знания, что мама уже никогда не вернётся домой. Ведь из больницы выписывают, а из хосписа – нет.
Егор, как и обещала его мама, всегда провожал Таню туда и обратно, но в палату к Алевтине Ивановне поднимался с ней редко, как правило, ожидая Таню в холле у гардероба. Обложившись учебниками, он выполнял домашние задание как за себя, так и за неё, если это было возможно. Персонал скоро привык к этой паре, и медсёстры иногда даже приглашали Егора выпить с ними чаю. Егор вежливо благодарил и никогда не отказывался.
Вихрь последних событий почти ничего не оставил от его прежнего образа жизни, и нырнуть в свой любимый внутренний «книжный» мир Егору, как ни странно, удавалось в основном только здесь, в хосписе. Нельзя сказать, что новый распорядок жизни Егора совсем не тяготил; он и в сам деле несколько терялся от таких резких перемен в жизни. Нет, бытовые издержки его совершенно не трогали; их он давно научился преодолевать простым игнорированием и «уходом в себя». Но ему катастрофически перестало хватать времени. Он практически не посещал теперь занятия в своём литературном кружке, хотя старался выполнять задания преподавателя самостоятельно. Но ему не хватало тех общих бесед и тех обсуждений, к которым он привык за последние годы. Их наставник, Владислав Олегович, выслушав сбивчивые объяснения Егора по поводу своих «прогулов», не стал его ругать, как опасался Егор, а немного подумав, сказал ему, что как это не цинично прозвучит, но Егору в известном смысле повезло. У него появился шанс самому окунуться в самые искренние и глубокие эмоции, возможность понаблюдать «изнутри» за тем, как ведут себя известные ему люди в таких экстремальных ситуациях. Он может беседовать с ними, узнавать «из первых уст» об их чувствах, решениях и мотивах. Это бесценный опыт для любого писателя. Поэтому он предложил Егору считать своё отсутствие временным. Как своего рода «полевую практику». Владислав Олегович дал Егору несколько наставлений и советов, рекомендовал записывать свои наблюдения и мысли от увиденного, и отпустил его. Егор, хоть и знаком был уже с этическими установками ведущего их кружка, всё же был несколько шокирован такой реакцией на свой рассказ о том, что происходит сейчас в его семье и с ним лично. Нет, он не ожидал каких-то особых слов сочувствия, но и такой, в общем-то довольно циничной, реакции не ожидал от учителя тоже. Видимо, журналистское прошлое само наложила на Владислава Олеговича свой неизгладимый отпечаток. Егор помнил, как их наставник так охарактеризовал однажды менталитет репортёра: