- Не вертись, давай. Сиди смирно.
* * *
Она умерла ранней весной, когда первые, несмелые ещё капели, застучали, разбуженные солнцем, по подоконникам и карнизам, недоверчиво прячась на ночь обратно в сосульки, внезапно выросшие под крышами.
Мама Тани ушла тихо, во сне; без боли и страданий, как и было обещано. Последние дни она всё больше спала, с трудом просыпаясь, чтобы обнять дочь, да выпить немного сока. То, что финал близок, Егор понял, когда однажды Таня пришла от мамы с волосами, кое-как схваченными на затылке чёрной «аптечной» резинкой.
- Она не смогла, - коротко сказала Таня, и безропотно дала Егору привести свою голову в порядок. Глаза её были сухими, но лицо было таким, что Егор боялся не то, что заговорить с Таней, но даже смотреть на неё.
Телефонный звонок раздался в их квартире утром, когда дети собирались в школу. День был субботний, а потому родители Егора были дома. Когда Нина Сергеевна положила трубку и обернулась, она увидела рядом всю семью в сборе. Павел Михайлович стоял с намыленными щеками, а Егор держал за плечи Таню, с незаконченной причёской. Говорить Нине Сергеевне ничего не пришлось; Таня всхлипнула, бросилась к ней, и крепко обняв, горько заплакала, спрятав лицо у неё на груди. Егор с отцом немного потоптались в растерянности, и потихоньку разошлись, под выразительным взглядом Нины Сергеевны, которая всё гладила Таню по встрёпанным волосам, приговаривая: «Поплачь, дочка, поплачь. Не держи в себе... Горе надо выплакать. Поплачь».
В хоспис они поехали все вместе. Таня больше не плакала. Она не плакала по дороге в хоспис, не плакала в палате мамы, как не плакала, ко всеобщему удивлению, и позже на самих похоронах, всю организацию которых и расходы, как ни странно, взял на себя, отец Тани, немного пошептавшись с новыми родителями дочери.С дочерью он не разговаривал. Они с Таней практически вычеркнули друг друга из своей жизни, сведя общение к необходимым формальностям.
Остаток дня Егор с Таней провели, просто бродя по улицам. Даже обедали они не дома, а в какой-то пирожковой. А вечером Таня вдруг сказала, что хочет переночевать в своей прежней квартире в своей с мамой комнате.
Отец Тани выполнил своё обещание, и переписал на дочь свою долю в их квартире, как только въехал в другую, купленную для него родителями Егора. Если и была у него изначально мысль нарушить свою часть сделки, то после, вспомнив, кем работают те, кто удочерил Таню, он от этой сомнительной идеи отказался. А возможно, что ему и помогли принять правильное решение. Но это было уже не важно; в конечном итоге Таня стала единоличной владелицей двухкомнатной квартиры, и это было главное. Правда, ни распоряжаться этой собственностью, ни даже жить в ней самостоятельно до 18 лет она не могла.
Нина Сергеевна планировала, если Таня не будет против, сдать её квартиру на длительный срок, с перечислением денег на специальный счёт, которым Таня смогла бы воспользоваться по достижению совершеннолетия. При этом, чтобы уберечь Танины деньги от инфляции, Нина Сергеевна предполагала открыть для своей новой дочери валютный счёт. Так она планировала обеспечить её будущее. Нина Сергеевна была крайне щепетильна в денежных вопросах, причём не из-за боязни каких-либо упрёков и обвинений, или хотя бы даже подозрений, а в силу своих собственных убеждений. Она решила для себя, что, взяв ответственность за девочку, она сделает для неё всё то, что сделала бы для родной дочери. Не в ожидании благодарности, а по своей внутренней потребности.
Но сейчас квартира стояла пустая, и, в общем-то никаких препятствий для того, чтобы выполнить просьбу своей приёмной дочери родители Егора не видели, кроме единственного;
- Ты не можешь ночевать там одна, - сказал Павел Михайлович, - кто-нибудь из взрослых обязательно должен быть с тобой.
- Я знаю, - кивнула Таня, - со мной пойдёт Егор.
И судя по тому, как это было сказано, родители Егора поняли, что далее настаивать опасно, и, собственно, не имеет смысла; Таня своего решения не изменит.
- Хорошо, согласилась Нина Сергеевна, - но мы с отцом проводим вас и убедимся, что там всё в порядке.
Нина Сергеевна быстро собрала небольшой пакет с чаем, какой-то сухой выпечкой, и хотела ещё было взять и постельное бельё, но Таня покачала головой:
- Не надо. Мы не будем спать. Во всяком случае, как обычно.
Нина Сергеевна полностью доверяла сыну. Видела, с каким доверием относится к нему Таня, и с какой заботой он сам относится к ней. Как здравый человек, она понимала, что тотальный контроль невозможен в принципе; в конец концов дети постоянно днём в квартире одни, да и по вечерам Егор с Таней подолгу, порой до самой ночи, сидят вдвоём в их (теперь уже точно в «их») комнате, то занимаясь, то просто болтая, то играя, то читая и рисуя (последнее, конечно, относилось к Тане). Детей совершенно очевидно полностью устраивало общество друг друга, и расширять его они явно не стремились. Таня не демонстрировала ни какой-либо излишней и нарочитой стеснительности, ни развязности или бесцеремонности. А буде случались неловкие моменты, практически неизбежные при проживании в одной квартире, то мило улыбалась, пожимала плечами и просто извинялась. Это нравилось Нине Сергеевне, которая изначально всё же опасалась какого-нибудь демонстративного девиантного поведения со стороны девочки, как выражение некоего подросткового протеста. Но Таня в этом плане показала себя с самой лучшей стороны, что даже стало приятной неожиданностью для родителей Егора. Впрочем, девочка уже столько раз удивляла их своим совершенно нетипичным для подростка поведением, что они эту её непохожесть стали воспринимать как некую норму, неотрывно присущую их новой дочери.