- Да, пожалуй, ты права, - задумчиво сказал Павел Михайлович, умиротворяюще положив руки на плечи жены. Таня и в самом деле - девочка необычная донельзя. Её сверстницы прыгают через скакалку, хвастаются друг перед дружкой нарядами, таскают у мам косметику, и вырезают портреты артистов из журналов. Ну или шепчутся о том, кто на кого сколько раз посмотрел. А наши «голубки» спорят о том, где проходит граница между наблюдением художника за жизнью и равнодушием. Если, например, учёный-натуралист наблюдает за тем, как хищник охотится за жертвой, то насколько будет оправдано его невмешательство, и будет ли он потом спать спокойно. И если в Уголовном Кодексе есть такие понятия, как преступное действие, так и преступное бездействие, то чем одно отличатся о другого с морально-этической точки зрения.
- А откуда ты это знаешь? – подозрительно посмотрела Нина Сергеевна на мужа. – Ты что, подслушивал детей? Ты с ума сошёл?! – буквально зашипела она рассерженной кошкой; её возмущению не было предела, - а если бы они это поняли? Ты представляешь, что было бы? Все труды, всё доверие – всё бы прахом пошло! И не только со стороны Тани, но и нашего сына тоже. Ты вообще, соображаешь, что делаешь?? Сколько раз говорила тебе, чтобы ты не тащил работу домой!
- Да я не подслушивал, - смутившись от такого напора сказал Павел Михайлович, - просто они порой так громко разговаривают...
- Мне не надо этих твоих дурацких оправданий! Я хочу, нет, я требую, чтобы более никогда в нашем доме ничего подобного не было. Ты понял меня, Паша? И я не шучу сейчас. Слишком многое на кону, чтобы так бездарно всё проср.. спустить в унитаз.
- Да понял я, понял, - поднял руки Павел Михайлович, - но я ведь хотел тебе сам рассказать кое-что про детей; вернее скорее даже про нашего Егора.
- То, что ты подслушал? Знать не хочу! – вновь начала заводиться Нина Сергеевна.
- Да нет же; это то, что Егор сам мне рассказал. У нас с ним был, ну как бы, мужской такой, откровенный разговор.
- Даже так? «Мужской»? И что же он тебе рассказал такого особого, - уже успокаиваясь заинтересовалась Нина Сергеевна; сын не часто баловал их откровенными беседами.
- Как-то я спросил его, почему он всё-таки привёл тогда Таню к нам домой.
- Ну мы не раз спрашивали его, и он каждый раз мелет какую-то чушь про качели, лишь бы мы отстали от него, или как всегда плечами пожимает. Он не очень-то пускает нас к себе. Переходный возраст...
- Ну, значит я попал в удачный момент. Я, знаешь ли, иногда попадаю удачно... да, так вот, - тут же оборвал сам себя Павел Михайлович, уловив недовольство на лице супруги, не терпевшей «ментовских приёмчиков» у себя в семье, которую считала целиком и полностью своей личной вотчиной, и не собиралась терпеть конкуренции даже со стороны любимого мужа. – М-м-...так вот, - повторил Павел Михайлович, собираясь с мыслями, - Егор, для начала, как обычно сказал про качели; мол они скрипели и всё такое, ну то, что он всегда говорит. Но мне удалось расположить его к откровенности, и тогда он пояснил, что эта качель не просто скрипела; «она мне мозг рвала», - вот как-то так он сказал. Что этот звук не просто его привлёк; он его буквально силой затащил в тот двор.
«Ну, хорошо, - сказал я ему тогда, - положим это был какой-то особый звук, или ты его как-то особо слышал, но что произошло с тобой дальше? Ты не раз ведь видел детей, хм... скажем так, не самой благополучной судьбы. И ты всегда проходил мимо, давай уже откровенно; судьба этих детей тебя никогда особо не волновала. Почему же ты так выделил Таню? Она же ведь теперь тоже наша семья, и нам важно это понимать».
- Ты, старый хитрец, купил его на «семью», - укоризненно покачала головой Нина Сергеевна, - Ну и что же он тебе ответил?
- Он, знаешь, так долго смотрел на меня, что я уже и не ждал никакого вразумительного ответа, но Егор меня удивил. Он сказал мне так: «Папа, ты ведь на работе ходишь в форме?». Я ответил: «Разумеется», и тогда он продолжил: «Мы все ненастоящие для других людей. Мы всегда прячемся. За одеждой, за выражением лица, за словами. Мы всегда хотим казаться не теми, кто мы есть на самом деле. Причём, это не обязательно плохо; притворяться иногда необходимо. Но мы так привыкаем к этому, что почти уже никогда не бываем собой, настоящими. Начинаем сами верить в себя таких, какими мы хотим казаться для других людей. А обычно мы хотим казаться лучше, чем мы есть, хотя я знаю про «злого» и «доброго» полицейского. Только с самыми близкими, с теми, кому безоговорочно доверяют, люди позволяют себе быть настоящими, открывать свои истинные мысли, чувства, характер, натуру».