- Вот, прямо так и говорил? – удивилась жена Павла Михайловича.
- Ну, может, и не прямо так, не дословно; я пересказываю, как запомнил, но по смыслу как-то так. Я, знаешь ли, магнитофон не включал.
- С тебя бы сталось, - проворчала Нина Сергеевна, - но дальше-то что? Что он про Таню сказал?
- Вот это и есть самое главное. Егор сказал, что Таня была «настоящей». Была настолько открыта, настолько была сама собой, что ему стало даже как-то жутко от такой открытости. Это так же, как страшно смотреть на человека, идущего по канату над пропастью. Вроде не ты сам идёшь, а смотреть невыносимо.
- Паша, ну ты что забыл, в каком виде Егор привёл тогда Таню? Она действительно находилась в отчаянном положении. Думаю, что у неё уже просто не было сил притворяться.
- Вот! Не было сил или было доверие? Ну не любовь же «с первого взгляда» зародилась там под дождём у замёрзшей голодной и вообще чуть живой 11-летней девочки и нашего мечтателя-пофигиста?
- Фу, какие ты слова говоришь про нашего сына! – поморщилась Нина Сергеевна, но задумалась; - То, что никакой «романтикой» там и не пахло, было ясно самого начала. Но я думаю вот что получилось; Егор тоже чувствует потребность открыться кому-то. С кем-то быть самим собой, полностью откровенным.
- А мы на эту роль не годимся, - развёл руками Павел Михайлович.
-Да, Паша, не годимся. И не потому, что мы плохие родители, или Егор нас не любит или не доверяет. Не доверял бы – не привёл бы девочку домой. Он доверяет. Но он подросток. Он не может открыться полностью родителям. Так уж устроена подростковая психология, что не может. И мы тут ничего не изменим.
- Переходный период?
- И это тоже. А друзей особых у нашего сына нет. Вот разве что та некрасивая девочка, - Света кажется? - с которой он сидит за одной партой. Но та другого склада человек. Честная, смелая, храбрая, но простоватая. Она не та, кому Егор мог бы открыться. Он может доверять ей, как надёжному товарищу, который прикроет спину, но вряд ли пустит её к себе в свой мир. А вот Таню пустить может. Её открытость произвела на него впечатление и Егор сделал ответный жест.
- Тоже открылся?
- Да, тоже открылся. Ответил доверием на доверие. Вот почему они всё время вместе, и у них такие странные для подростков разговоры. Они оба познают «внешний», как он говорит, мир через эти свои откровенные разговоры, и при этом не опасаются стать объектом насмешек или чего хуже.
Вот, что, я думаю, между ними, а не то, чего ты всё опасаешься, беспокойный папаша, - и Нина Сергеевна неожиданно наклонилась и поцеловала супруга.
* * *
Похороны Таниной мамы прошли как-то буднично. Павел Михайлович и Нина Сергеевна, памятуя просьбу Тани, старались вести себя как обычно, не устраивая траура. Нина Сергеевна даже обсудила с девочкой планы насчёт квартиры, и Таня сказала, что полностью доверяет своим приёмным родителям, а сама она ещё маленький несмышлёный ребёнок, и не может решать такие сложные вопросы, которые не для детского ума.
После этих слов Нина Сергеевна одарила мужа довольно выразительным взглядом, и предложила Тане забрать какие-то вещи из своей бывшей квартиры, пока туда не въехали жильцы. Однако, девочка равнодушно пожала плечами («совсем как Егор», - невольно отметила про себя Нина Сергеевна) и сказала, что она «закрыла прошлую жизнь», и ничего «на память» о ней ей не надо.
И на самих похоронах Таня уже не плакала. Она ни на миг не отпускала руку своей приёмной матери, и не плакала. С отцом Таня разговаривать не захотела; когда он неловко попытался обнять её, она лишь буркнула что-то, не глядя на него, и ещё крепче сжала руку «мамы Нины». Павел Михайлович был настороже, опасаясь эксцессов, но его помощь не понадобилась, а Егор так и вовсе простоял всю краткую церемонию прощания в стороне, и взял Таню за другую руку лишь по её окончании.
* * *
Весна в этом году была затяжной; Солнце разгоралось медленно и неохотно, словно давно нетопленная печь, но тем не менее, с каждым днём тепла прибывало всё более, зима отступала, и вскоре её последние грязные ошмётки были полностью смыты весенними дождями и старательными коммунальными работниками.