Некоторое время они ехали молча, но потом Павел Михайлович продолжил;
- Я, как и ты, думал, что Егор сегодня вернётся с нами. И мы с его мамой, как и ты, тоже скучаем по нему, и очень ждали твоего возвращения и возращения Егора. Но знаешь, сегодня, когда Егор отказался вернуться с нами, вернуться в уютную чистую квартиру, к маме, папе, тебе и вкусному ужину ради друзей, ради своей ответственности, ради трудностей завтрашнего дня, когда он мог от них элементарно сбежать, и имел на это полное право, ты знаешь - я испытал гордость за него. Вот как отец я испытал радость и гордость. Потому, что это чисто мужской поступок, и он говорит о том, что Егор не просто взрослеет, а обретает мужской характер, мужскую волю, мужскую силу. Ты – очень умная девочка, Таня. Умнее своего возраста, и ты тоже любишь Егора. А потому Егор был уверен, что ты сможешь это понять. И я тоже в этом уверен.
Павел Михайлович неловко обнял Таню за плечи, и та вдруг прислонилась головой к его плечу. И Павел Михайлович замер, испытывая доселе незнакомые чувства; отцовские чувства к дочери, которой у него никогда не было, но которую он, похоже, сейчас обретал.
Несмотря на малое время разлуки – чуть более месяца - они сильно изменились оба; Егор и Таня. Они словно бы наконец нашли в себе силы принять тот «внешний» мир, который их так пугал до сих пор. Принять целиком; с его добром и злом, его красотой и уродством, друзьями и врагами, верностью и предательством. Они смогли разорвать ту внутреннюю цепь, ту пуповину, тот страховочный трос, что тянулся из их мира внутреннего, куда, словно улитка в раковину, они пряталась при малейшей угрозе или неприятности. Причём Егора это, как ни странно, касалось в первую очередь. Егора, которого прежде только Таня лишь и смогла заставить окунуться в перипетии мира настоящего, реального. Теперь же и Таня, и Егор могли вести полностью самостоятельную жизнь; самим оценивать людей, заводить друзей, ошибаться или радоваться удаче, принимать решения и держаться принятого решения до конца. Именно поэтому Егор не мог уехать домой с Таней, как бы ему этого не хотелось, и по той же самой причине уже Таня отказалась от приглашения, полученного ею в своём лагере; переехать в школу-интернат для одарённых детей при Академии Художеств. У Егора, да что там, и у Нины Сергеевны с супругом буквально замерло сердце, когда Таня поведала им после ужина (за едой о делах ни слова!) об этом предложении.
- И что же ты решила? – напряжённо спросил её Егор за всех.
- Ну что вы так на меня смотрите, - рассмеялась Таня, блестя глазами, - как я могу уехать? Конечно же, я отказалась.
И когда Егор, крепко стиснувший её от избытка чувств, наконец дал ей возможность продолжать, пояснила:
- Предложение хорошее. И я прекрасно это всё понимаю. И многие мечтают о таком. Но художник ведь пишет картины не только руками и красками. Он пишет их сердцем, душой. А моя душа здесь, с вами. Ну и какой же из меня получится художник без души?
На этот раз заблестели глазами уже её приёмные родители.
Глава 16
Море было именно таким, каким его Таня всегда себе и представляла. И она сразу же и безоговорочно влюбилась в него; в его безбрежность, изменчивость и скрытую мощь. И море отвечало ей взаимностью, осторожно качая девочку в своих солёных объятиях.
Несмотря на все её протесты и уверения в своих способностях «водоплавающей», купаться Таня шла всегда лишь с двумя сопровождающими и непременными дополнительными «плавсредствами» на себе. Единственно, в чём удалось ей убедить Егора с родителями, так это возможность ей отказаться от позорного надувного круга, ограничившись пенопластовым наборным поясом и наплечниками. Егор, плававший хорошо, буквально не сводил глаз с неё, причём как в воде, так и на суше. А сам ходил плавать, лишь оставив Таню под чьим-либо присмотром на берегу. Впрочем, его родители прекрасно отдавали себе отчёт в угрозах южного пляжного отдыха, а потому также всегда были начеку, не позволяя Тане ни на миг оставаться одной или даже просто вне своего поля зрения.
Таня любила море любым; и ласковым, безмятежным, когда лёгкие волны, слегка касающиеся берега, напоминали дыхание какого-то колоссального спящего зверя; и волнующимся, просыпающимся, тревожно отфыркивающим белые барашки пены; и яростным, гневным, штормовым, когда, казалось, сам берег дрожит в ужасе от своего опасного соседа. Не случайно у древних греков Посейдон - бог морей и океанов, имел также и второе имя - Энносигей, что означает «колебатель земли». В любую погоду Таня, в непременном сопровождении Егора, шла на берег, иногда с альбомом для рисования, иногда нет, где могла буквально часами заворожённо смотреть на море, так, что иногда она казалась Егору спящей с открытыми глазами.