- Ты помнишь, Егор, как мы в моей старой квартире говорили о разных мирах?
- Конечно, - кивнул Егор, - я помню все наши разговоры.
- Тогда ты сказал, что есть мир наш, внутренний, и мир внешний, которые отражают друг друга, словно зеркала, но зеркало с одной стороны кривое. А ещё я тогда спросила тебя про мир Неба, который духовный, а ты назвал его миром священников и велел туда не соваться.
Егор покрутил головой, кашлянув, но решил воздержатся от комментариев
- Так вот, я тут подумала, а что если мир на самом деле один? А разделяем мы его такими вот воображаемыми линиями, какими разграничиваем море и небо? Что, если очень долго плыть, а главное, очень сильно этого хотеть, то можно, плывя по морю, незаметно приплыть и туда, наверх? - Таня подняла лицо и руки к небу.
- Скучаешь по маме, - вздохнул Егор и обнял подругу за плечи, - да? Я понимаю, что никакие слова здесь не помогают. Все рано или поздно уходят туда; кто раньше, кто позже. Они покидают нас, оставляя нам в наследство эту планету и память. И наша память, наш долг перед теми, кто ушёл, и долг перед теми, кто придёт следом, сохранить то, что нам оставили.
- А ты? Ты меня не покинешь? Нет? – Таня откинулась назад, и серьёзно посмотрела в глаза Егору
- Никогда, - ответил Егор, и поцеловав Таню в кончик её аристократического носа, повторил:
– Ни-ког-да.
На следующее утро, когда Таня взяла свой альбом, из него выпал листок, на котором, хорошо знакомым ей угловатым почерком Егора было написано:
Мне приснилось однажды, как яхта плывёт,
Как взлетает с волны на волну.
Я стоял и смотрел на пустом берегу,
И всё ждал, что с собой позовёт.
Вот уж скрылась совсем, только мачта видна;
Они с ветром танцуют вдвоём.
И свободна она в этом танце своём,
Белых крыльев подняв паруса.
Я проснулся, и вот – не осталось следа
От той яхты, что плыла вдали.
Словно с ветром она ушла в небеса.
И исчезла, как и все миражи.
- Это был только сон, - говорю себе сам,
- Нет причины для слёз и тоски.
Отчего же следы той солёной воды
Я смываю с лица по утрам?
Убеждаю себя: «Ты о сне не жалей.
Это просто яхта из сна».
Только каждую ночь, закрывая глаза,
Я плыву и лечу вслед за ней.
Наша жизнь, наша яхта, ещё впереди;
Ты немного лишь подожди.
В сердце память храни, и пускай позади
Тают прошлого все миражи.
* * *
Волны с грохотом разбивались о бетонные сваи мола. Свист ветра и шум волн заглушали все звуки, а потому Егор с Таней не услышали, как за их спинами оказались чужие.
- Это наш мол, - услышал Егор, и обернувшись, увидел группу ребят; четверо мальчишек и одна девушка. Главным, у них, судя по всему, был тот, что постарше. Он стоял дальше всех, обнимая девушку за талию, и, кричал, не подходя ближе. А ближе всех стоял довольно упитанный чернявый парень, и бесцеремонно пялился на Таню.
- За проход надо платить, - с наглой ухмылкой сказал он, - или на берег придётся вплавь. Впрочем, девчонка может заплатить не деньгами. Пойдём, девочка, со мной, не бойся, я сам тебя отведу на берег.
Он попытался схватить Таню за руку, но та отступила к самому краю, и чернявый не рискнул шагнуть за ней.
Стоящие за ним гопники заржали, а толстяк, видя, что Егор никак не реагирует, продолжил с характерным акцентом:
- Дэнюжек нэт у малчика? Да? Так проси свою подружку за двоих заплатить. Или отправишься вплавь. Но учти – сегодня плавать опасно. Ты хорошо плавать умеешь?
- А ты? – спросил Егор, хватая чернявого за грудки, и подставив подножку, вывесил его над ревущими волнами. Тот вцепился обеими руками в руку Егора, и побелев от ужаса, заверещал:
- Идиот, мы же сейчас оба упадём. Оба. Утонем же. Мой дядя Сурен знаешь кто? Он тебя и твою...
Егор, который одной рукой держал визжавшего от страха гопника, а другой держался сам за трубу флагштока на конце мола, обратился в главному:
- Так что решим? Я-то плаваю хорошо, а вот как хорошо плавает этот жирдяй? И решай скорее; а то у меня рука уже разжимается.
Услышав это чернявый заорал ещё пуще:
- Макс, Макс, пропусти их, пропусти, я сейчас упаду, не могу больше...