1987
Густая хмарь с утра виситНад башнями, над черепицей,И надобно решить, решиться,Опомниться, набраться сил.
Переливается, как ртуть,В окне напротив телевизор.Надменно выгибая грудь,Гуляет голубь по карнизу.
В порту погрузчики трещат,На стеклах пасмурная копоть.Да разве кто-то обещалТебя всегда любить и помнить?
Теперь ты старше и умней,И хватит на десяток жизнейЖелезной логики твоейИ правоты твоей булыжной.
1984
Городской упругий подорожникНа вишневом битом кирпиче.Лист сорвешь – и белые, тугиеЖилочки потянутся от стебля.Пыль слизнешь, и к ссадине прилепишь,И, хромая, дальше побежишь.А в фанерном летнем кинотеатреДнем так гулко хлопают сиденья,И танцуют ловкие пылинкиВ трубчатых лучах. А на экранеКони, свист, Гражданская война.Листик отлипает от колена.Кони мчатся. Ссадина болит.Побеждают красные. И белыйЛетний свет на улице так ярок,И слегка знобит, хотя жара.
1984
Что хотел сказать художник?Какова его идея?В чем тенденция картины, сверхзадача и т.. д.?Точки, черточки и пятна,Непонятно, неопрятно,Крошки хлеба в бороде.То хотел сказать художник,Такова его идея,В том тенденция картины,Сверхзадача и т. д.,Что коротеньким пунктиром,Исчезая под ногами,Мимо глаз, помимо воли,Вот она, проходит жизнь.Циферблат и стрелок лепет,Колонковой кисти трепет,Акварельный тенорок.Масла бас, сопрано туши,Черные дела и души,Белые тела и туши,Разноцветные глаза.Моет кисточку художник,Лепит на нос подорожникИ глядит во все глаза.На веранде чай, варенье,Вот и все стихотворенье.Какова его идея,Сверхзадача и т. д.?
1995
«Что ж в голове такая толкотня...»
Что ж в голове такая толкотня,Такая дрянь, автобусная склока?Вон мокрая звезда стоит высокоИ, очевидно, смотрит на меня.
С душой своей дурацкую враждуНе одолеть. Гуляет дождь по миру.Как школьница эстрадному кумиру,Осина аплодирует дождю.
Сам по себе, где хочет, дышит дух.Плоть кутается в плед и чай глотает.И надо выбирать одно из двух,Ан третьего чего-то не хватает.
Я так давно и счастливо живу,Что вот уже себя не замечаю,И, если неожиданно встречаю,Не узнаю и в гости не зову.
1983
«Оторваться от себя, как от земли...»
Оторваться от себя, как от земли.Засыпая на полу пустой теплушки,Нюхать мокрые серебряные стружки,Исчезая вместе с поездом вдали.Отдышаться от себя, как от беды.Засыпая под защитой плащ-палатки,Уезжая, уменьшаться без оглядкиДо звереныша, до точки, до звезды.Только тени, только щели в потолке,Только темные неструганые доски,Да на станциях щекотно по щекеПутешествуют фонарные полоски.
1982
Вот окончена поэма.Все вокруг темно и немо.Влажен воздух, низко небо,Бедный тополь у окна.Вот окончена поэма,А кому она нужна?Соль дождя и горечь дыма,Голых веток пантомима,Ветер, форточки хлопки,В ящике черновики.Черный кофе в белой чашке,Драгоценные бумажки,Черных строчек теснота,А за краешком листа,За бумажною границейТот же тополь узколицый,Но уже не дождь, а снег,Но уже не тьма, а свет,Жизни жалобная малость,Белый космос, черный хаос,Черный космос, огоньки,Пауки и светляки,Крошки, грязные стаканы,В темной баньке тараканы,Звон разбитого окна,Запах жареного сала...Я поэму написала,А кому она нужна?
1996
Все чуждо нам в столице непотребной:Ее сухая черствая земля,И буйный торг на Сухаревке хлебной,И страшный вид разбойного Кремля.
О. Э. Мандельштам, 1918 г.
Все началось со старого Арбата. Эту уютную, милую улицу превратили в лубочное торжище, в многослойную расписную матрешку для магазина «Березка».
Сначала было даже забавно: конечно, это уже не Арбат, но нечто новенькое, небывалое, нечто вроде московского Монпарнаса. На Арбате рисуют, пляшут, поют, читают стихи, а также торгуют всяческой «рашен клюквой». Разве не весело? Разве плохо? Бог с ней, с милой, старинной московской улицей.
Однако веселье не состоялось. Как-то вышло все натужно, пошловато. То ли дембельским альбомом, то ли блатным надрывом запахли все эти стихи-картинки. Монпарнаса не получилось, но и Арбата не вернешь.
Примерно тогда же появился и Рижский рынок – в новом своем обличии, место совершенно непристойное, опасное. Поговаривали, что там можно купить не только автомат Калашникова, но и пулемет, и пушку. Интеллигентные москвичи при одном лишь упоминании о Рижском рынке брезгливо морщились: экая гадость. Многие так и не побывали там ни разу, а зря. Именно Рижский рынок оказался эскизом будущей Москвы, всей Москвы. Именно там кооперативные ларьки стали преображаться в коммерческие с яркими колониальными товарами и фантастическими ценами. Именно там можно было заметить совершенно новый для Москвы спортивно-уголовный тип молодых людей с выбритыми затылками, в кожаных куртках на саженных плечах, в просторных, болтающихся между ног брюках.
Эти молодые люди ничего не продавали, не покупали, просто фланировали группами и поодиночке, куря длинные коричневые сигареты «Мор» и с ленивым презрением поглядывая вокруг.
Сегодня спортивно-уголовные молодые люди заполонили весь город. Их много, и хозяева здесь – они. Вернее, не они сами, а их невидимые боссы, те, кого они обслуживают, охраняют, по чьему приказу поджигают квартиры, режут глотки, похищают детей.
Боссы кожаных молодых людей – это, вероятно, и есть та тайная третья сила, не имеющая отношения ни к коммунистам, ни к демократам, ни к КГБ, ни к обществу «Память». Возможно, сегодня именно эта «третья сила» и управляет нашей несчастной страной.