Матрона, покраснев, поспешно ретировалась. Келан, бывший свидетель этой сцены, тихо вздохнул. Вечер, начавшийся с зоны отчуждения, превратился в поле охоты, где они стали желанной добычей.
Мартиэль теперь вообще не отходил от своих дальше чем на два шага, вжимаясь в группу, словно испуганный дикобраз. Совершив ошибку и ненадолго отлучившись к колонне с напитками, он едва не поплатился свободой. Его быстро окружили и буквально зажали в уголке несколько женщин, в том числе парочка утончённых эльфийских матрон. Даже они, начав с изысканных комплиментов его знаменитому роду, тут же перешли к сути: их интересовало только одно – может ли он повлиять на качупеллу. Мартиэль, задыхаясь от густого облака духов и навязчивости, еле отбился, пробормотав что-то невнятное о «непредсказуемости магических существ» и отчаянно пробился обратно к своим.
– Еле ноги унёс, – выдохнул он, поправляя смятый воротник. – Они там как грифоны у туши. И все хотят того же – кристалла.
Зерил, наблюдавший за этой сценой, мрачно усмехнулся:
– Я же говорил, что наша Милашка устроит незабываемый вечер. Теперь мы все – лотерейные билеты с её печатью. Пора, наверное, сворачиваться, пока кого-нибудь не съели заживо взглядами.
Люба, услышав это, одобрительно хлопала ресницами. Она считала, что внесла в мероприятие достаточно хаоса и развлечений. Пора было возвращаться домой, где не придётся рычать на глупцов и где можно будет спокойно растянуться на своём любимом кресле.
***
Пока семёрка вполголоса совещалась о тактике отступления, заиграла томная, сладостная музыка. На импровизированной сцене появился приглашённый маэстро – знаменитый тенор, и воздух наполнился возвышенными, страдальческими руладами о несчастной любви, лунных серенадах и разбитых сердцах.
Для качупеллы это было невыносимо скучно. Она пару раз театрально зевнула, демонстрируя всю глубину своей тоски. И тут её осенила шальная мысль.
«Эй, пернатый! – мысленный зов, похожий на лёгкий щёкот, пронёсся в голове у воробья. – Не скучаешь? Давай скрасим уныние почтеннейшей публики?»
Арнольд, который в этот момент чистил пёрышко на плече у Малекира, вздрогнул и озирался, пока не поймал хитрый взгляд Любы. Поняв, кто с ним общается, он насторожился, а затем его чёрные бусинки-глазки загорелись озорным огоньком.
«Предлагаешь дуэт? – мысленно откликнулся он. – Я только за!»
И вот, когда певец, закатив глаза, выводил особенно пафосную ноту о «любви до гроба», с плеча невозмутимого Малекира раздалось громкое, задорное: «Чик-чирик-чивик!». И – о чудо! – это чириканье идеально попадало в такт.
Певец, на секунду сбившись, попытался вернуть песне прежний пафос. Но Арнольд, войдя во вкус, уже не мог остановиться. Он вставил очередную трель, на этот раз похожую на смех, прямо в паузу между словами «страдание» и «вечное».
Романтическая баллада начала стремительно превращаться в нечто невообразимое. Трагические куплеты теперь сопровождались весёлыми подголосками, словно воробей комментировал всю эту любовную муку с позиции здравомыслящей птицы: «Ну и что с того? Жил бы да зёрнышки клевал!».
В зале слушали, стараясь сохранить серьёзность лиц, но кто-то не выдержал и прыснул в ладонь, а кто-то разразился идиотским хихиканьем. И вот уже по залу покатилась волна смеха. Даже самые чопорные аристократы не могли сдержать улыбок – зрелище было уморительным: величественный тенор, весь в порыве, и его неожиданный, чирикающий второй голос.
Качупелла, довольная, мотнула головой, глядя на воробья. Миссия по разрядке обстановки была выполнена блестяще. Возвышенный пафос вечера был благополучно, под весёлые трели, похоронен.
Потом, как водится, начались танцы. Девушек, словно горячие пирожки на распродаже, мгновенно разобрали кавалеры и закружили в вихре пафоса и шелеста шелков. Партнёры менялись, лица танцующих девушек – тоже, по мере того как энтузиазм сменялся усталостью. К семёрке, словно тень с чувством долга, вновь подплыл господин Дак.
– Негоже таким важным гостям стоять в стороне! – намекнул он, сияя улыбкой, за которой пряталась паника. – Взгляните, сколько прелестных девиц томятся без партнёров! Целых три!
Из всей грозной семёрки на уговоры поддался лишь Рорик. Его внушительная фигура закружилась по залу с механической точностью заводных часов. Сменив трёх партнёрш, он вернулся к своим, облегчённо выдохнув: