Люба приближалась медленно, неотвратимо, её бездонные очи смотрели прямо в душу убийцы, видя все тёмные уголки, все ужасные поступки, которые та совершила. Она была Владычицей, Судьёй и Палачом в одном лице. Она остановилась в шаге от дроу, и тишину разрезал её голос, холодный и тихий, как вечный лёд между мирами.
Лираэль, всё ещё восхищённая зрелищем древней мощи, замерла в немом визге. Её разум, её душа стали полем битвы, на котором она ощущала всё – каждый миг страха, каждую каплю отчаяния, последнюю мысль и предсмертный стон каждой своей жертвы. Это было невыносимо. Она стояла, парализованная не магией, а истинным ужасом, с гримасой несказанной боли и невозможности умереть, запертая в собственных злодеяниях.
Пока длилось это незримое наказание, сама реальность вокруг словно замирала и отмирала, погружаясь в пустоту. Но все, кто мог видеть, продолжали смотреть на невозможное, загипнотизированные разворачивающимся актом высшего правосудия.
Келан и Зерил, придя в себя и сбросив остатки чар, также не могли оторвать взгляд, как и все остальные, не веря своим глазам. Их Качупелла. Древнее животное, выбравшее их. Девушка! Оборотень! Их девушка! Эта мысль молнией пронзила обоих, и они переглянулись – в этом взгляде было ошеломление, трепет и рождающееся осознание чего-то гораздо большего, чем просто союз воинов и их спутника.
В воздухе слышались призрачные голоса, стоны, плач и даже истерический смех – отголоски тех жизней, что оборвала дроу, вышедшие на свободу из её растерзанной души.
Короля плотным кольцом окружила охрана, настаивая на его эвакуации, но он, бледный, но непоколебимый, не спешил покидать зал, отдавая тихие распоряжения и не отрывая взгляда от действия. Он понимал, что судьба его королевства делает новый, необратимый изгиб.
Парни, будто по единому порыву, встали и заняли места по обе стороны от Любы, не заслоняя её, но образуя живой щит, готовые в любой миг броситься вперёд. В их позах читалась не только готовность к бою, но и глубокая, почти инстинктивная преданность.
Когда с убийцей было окончательно покончено, она беззвучно рухнула на окровавленный пол, погрузившись в пучину беспамятства. Но это не было освобождением. Всю оставшуюся жизнь, сколько бы она ни продлилась, её сознание будет вынуждено заново, раз за разом, переживать ту боль, которую она причинила другим.
Люба наконец поняла, что обернулась в человеческий облик. Она медленно повернулась, её лицо было спокойно, как поверхность глубочайшего озера. И первый взгляд она поймала – не ужас толпы, не благоговение короля, а восхищённые, полные нового смысла взгляды Келана и Зерила.
Король, привлекая коротким хмыканьем внимание, встретился взглядом с Келаном и едва заметно кивнул: «Вы свободны. Мы здесь сами закончим». Он не стал произносить слов благодарности, лишь поднёс руку к сердцу и склонил голову – жест, значивший куда больше любых речей во внезапно наступившем безмолвии.
И трое, не говоря ни слова, развернулись и пошли прочь из зала. Им навстречу, обтекая неподвижные фигуры, уже бежала людская приливная волна: стража с оружием наготове, лекари с носилками, слуги, уборщики с вёдрами воды и тряпками, чтобы смыть с мрамора следы крови…
Дверь за ними осталась незакрытой, оставив за спиной приглушённые звуки и отголоски кошмара, который навсегда останется в том зале.
Глава 23
Сидя в покоях во дворце, всклокоченные, в порванной и пропахшей кровью одежде, покрытые синяками и ссадинами, двое мужчин неотрывно смотрели на безупречно выглядящую Любу. Она сидела напротив, как воплощение невозмутимости. Идеальные, нежные ноги выглядывали из боковых разрезов нереального платья-тени, волосы шёлковым водопадом прикрывали безупречные плечи, а ступни утопали в пушистом ворсе ковра. И самое поразительное – её омуты-бездны теперь были совершенно человеческими; непроглядная чернота склер исчезла, уступив место обычным, хоть и невероятно глубоким глазам.
Она выдержала их долгие, изучающие взгляды, а потом уголок её губ дрогнул в лёгкой улыбке.
– Вы так дыру во мне взглядом прожжёте, – заметила она, и её голос прозвучал непривычно мягко.
Потом, словно решившись на что-то важное, добавила:
– Я Любовь. Люба.
– В свитке… было написано что-то про любовь, – проговорил Зерил, медленно соображая сквозь усталость и адреналиновое похмелье. – Но мы тогда… ничего не поняли. Расскажешь о себе? Настоящей.