Из темноты донёсся спокойный ответ Келана:
– В кармане спрятал. Чтобы не видела и не злилась перед сном.
– Знаешь, – тихо проговорил Зерил, глядя в потолок, – я до сих пор не могу поверить, что она выбрала нас. Обычно мне везло только на отравленные кинжалы и предателей. А тут… целое чудо. А с сегодняшнего дня и два чуда в одном.
– Она не чудо, – так же тихо ответил Келан, поворачиваясь к нему через спящую громадину. – Она – ответ. На все те вопросы, которые мы боялись задать сами себе.
– Смотрю на неё и понимаю – ради этого стоит жить. Ради того, чтобы однажды увидеть, как она найдёт этот бантик и будет ворчать. Или как ты этот бантик снова спрячешь.
– А я рад, что она просто есть. Можно лежать и слушать, как она храпит. Никогда не думал, что найду умиротворение в звуке, напоминающем работу кузнечных мехов.
– Да уж… Теперь мы прикованы к этому монстру навеки. И знаешь что? – Зерил улыбнулся в темноте. – Я ни за что не променял бы эти цепи ни на какую свободу.
– Никто не говорил, что будет легко. Но впервые за долгие годы… я чувствую, что нашёл то, чего даже не знал, что ищу.
Они замолчали, прислушиваясь к её дыханию, и в тишине комнаты их улыбки говорили красноречивее любых слов.
Утром Люба проснулась рано, только-только наметился рассвет. С двух сторон её зажимали, словно в тиски, два горячих тела. Зерил даже ногу закинул. «Будь я просто Любой, меня бы раздавили уже», – подумала она, зевая.
Она принялась рассматривать их спящие лица, освещённые мягким светом зари. Но вдруг её пронзила минутная паника: «Я столько вчера выпила... Ах, этот король, подливал и подливал своё вкусное вино. А теперь наверняка изо рта у меня несёт. Вот как они лежат и почти одним дыханием со мной дышат...»
Она тихонько принюхалась. «А вот они... пахнут полевыми цветами и мёдом».
Люба, смотревшая в сторону Келана, почувствовала внезапный порыв, на который в прошлой жизни никогда бы не решилась. Иногда её прошлое мелькало в сознании, чтобы тут же исчезнуть. Вот и сейчас на секунду всплыл образ какого-то неприятного сморчка, чьи неловкие прикосновения были тут же благополучно забыты.
Но этот порыв был иным – сладким и неудержимым. Она коснулась его губ своими в нежном, долгом поцелуе, на который он откликнулся почти сразу, ещё во сне. А затем проснулся полностью.
Этот поцелуй стал зажжённой спичкой, брошенной в сухую солому. Страсть вспыхнула между ними, взорвалась тихим фейерверком в предрассветной тишине. И в тот же миг со второй стороны её опалило новой волной желания – Зерил, пробуждённый шевелением и шёпотом дыхания, прильнул к её шее, вплетаясь в их танец.
Их мир сузился до сплетения рук и жаркого дыхания. Когда губы Любы встретились с губами Келана, это было подобно вспышке – мгновенной и ослепительной. Но на смену ей пришла испепеляющая нежность. Его ладони скользили по её коже, будто запоминая каждую линию, каждый изгиб, а её пальцы впивались в его плечи, то ли пытаясь удержаться, то ли боясь, что он исчезнет.
В этот танец вплетался Зерил. Его прикосновения были иными – дерзкими и нетерпеливыми, словно он боялся упустить хоть мгновение. Его губы обжигали её шею, плечо, ключицу, вычерчивая узоры, которые чувствовались даже сквозь туман наслаждения. Его ладонь легла на её бедро, и всё её тело вздрогнуло от этого властного, интимного прикосновения. Люба откинула голову, её собственный стон прозвучал для неё незнакомо и дико, рождая где-то глубоко внутри смесь стыда и ликования.
Она оказалась зажата между ними, в самом эпицентре бури, которую сама же и вызвала. Руки Келана, твёрдые и уверенные, держали её за талию, в то время как Зерил опускал поцелуи всё ниже. Не было ни капли стеснения, ни тени неуверенности – только щедрое, яростное взаимное даяние и взятие. Ощущения нарастали, множились, переходя с одного тела на другое, создавая замкнутый круг страсти.
Когда волна, наконец, накрыла их, это был не взрыв, а мощный, всесокрушающий прилив. Где-то на грани слуха прорвался низкий рык – не из глотки, а из самой её сути. Он слился с накатом наслаждения, усиливая его до головокружительной мощи. Он захлестнул их одновременно, вымывая прочь остатки вина, усталости и сомнений. И было ощущение, будто сама эта волна, достигнув пика, не рассеялась, а впиталась в стены покоев, заставив старый камень на мгновение замереть и отозваться едва уловимой, глубокой вибрацией – той, что расходится кругами по воде от упавшей в ночь звезды.
Люба крикнула, и в этом крике было всё: освобождение, торжество, безоговорочная капитуляция. Они рухнули в изнеможении, грудь вздымалась, кожа пылала. Три тела, сплетённые в один беспомощный и довольный клубок. В тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием, не было нужды в словах. Всё было сказано. Зерил, прильнув к её спине, прошептал прямо в её волосы одно-единственное слово, пропитанное бездонной нежностью и благодарностью: