– Ну что ж, – подытожил Келан, медленно откидываясь на спинку стула. – Похоже, она решила обеспечить Департамент работой на года три вперёд.
– Что насчёт Динэля? – уточнил Зерил, успокаиваясь.
– Позже. Сначала дай ей… завершить сольный концерт. А потом предложим ему должность аналитика. У нас как раз не хватает человека, который умеет читать между строк и не паникует при виде первобытного хаоса.
***
Качупелла плавно спикировала с ночного неба и мягко приземлилась на ступени дома у главного входа, в когтях уверенно зажимая бутылку причудливой формы. Свет фонаря выхватил из темноты её тёмный силуэт и алый отблеск древнего стекла.
Двери распахнулись ещё до того, как она коснулась порога. На пороге стоял Гордон, затянутый в свой обычный ночной строгий халат, но без тени сна в ясных глазах.
– Пара часов слегка затянулись, госпожа, – произнёс он, и в его ровном голосе послышалась знакомая, суховатая нота.
Что-то пробурчав в ответ, Качупелла зевнула так, что в темноте хрустнули её острые зубы, и протянула ему добычу.
Гордон принял бутылку, повертел её в руках, и на обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то вроде почтительного удивления.
– Восхитительная добыча. Вино Хорише, тысячелетней выдержки, если не больше. Баснословных денег стоит. Случайно, не в королевских ли погребах поохотились?
В ответ опять прозвучало лишь усталое похрипывание и новый, протяжный зевок, больше напоминающий кошачий. Качупелла казалась измотанной, но довольной.
– Ваши мужья беспокоились. Ждут в кабинете. – Гордон сделал небольшую паузу. Его пальцы с непривычной нежностью обхватили причудливо изогнутое горлышко, большой палец провёл по потёршейся от времени, но всё ещё изысканной эмблеме на восковой печати.
– Мы все беспокоились.
Качупелла медленно потянулась, её спина выгнулась характерной дугой, а затем она потёрлась лбом и щекой о его колени – жест одновременно кошачий и глубоко доверительный. После этого, не оборачиваясь, прошествовала в тёплый, погружённый в тишину дом, растворившись в коридоре, ведущем к кабинету.
Гордон проводил её взглядом, бережно прижимая к себе бутылку.
– Спокойной ночи, госпожа, – тихо сказал он в пустоту, и в уголках его губ дрогнула редкая и тёплая улыбка. Затем он аккуратно закрыл дверь, запирая ночь и её чудеса снаружи.
В кабинет Любовь входила уже в человеческом облике. Мужья, после секундной задержки на осознание, поднялись с мест и уже обнимали её, мягко ощупывая плечи, руки, проверяя на целостность, тихо упрекая, что заставила так волноваться, что была слишком долго.
– Голодна? Устала? – вопросы сыпались, перекрывая друг друга.
Люба чуть ли не мурлыкала от хлынувшего на неё потока нежностей и внимания, позволяя себя осматривать и прижимать к груди. Затем, казалось, за секунды промелькнули пролёты лестницы, и вот они уже в их личном гнезде на третьем этаже. В огромной купели плескалась вода, источающая ароматный пар. Взмахом руки Зерила вспыхнули десятки свечей в нишах, замигали огоньки, а Келан уже добавлял в воду капли масел с запахом лаванды.
За этим последовало купание в четыре заботливых руки – неторопливое, тщательное, с мягкими губками и нежными прикосновениями, смывавшее с её кожи пыль улиц и остатки ярости. Обласканное, укутанное в пушистый халат тело, сладкая тяжесть в конечностях от усталости и полного расслабления.
Всё это завершилось глубоким, безмятежным сном в центре огромной кровати, где она утонула в тёплых объятиях с двух сторон, в полной безопасности и тишине, которую не могли нарушить даже отголоски очереди кающихся преступников где-то далеко в ночи.
Глава 29
Действие пения, однако, закончилось куда быстрее, чем даже самые расторопные клерки ДМП успели добраться до середины очереди со стандартными протоколами добровольного признания.
Очухавшиеся преступники, ещё минуту назад выстаивавшие длиннющую очередь с трогательным (и принудительным) раскаянием в глазах, замигали. Сознание, очищенное от магического катарсиса, вернулось, – а вместе с ним и здоровые инстинкты самосохранения.
Те, что томились снаружи в змеящейся очереди, первыми сообразили, что к чему. Очередь начала таять с пугающей скоростью, как снег под палящим солнцем. Люди растворялись в переулках, тихо радуясь, что за ними никто не кинулся в погоню.
Тяжелее пришлось тем, кто уже просочился внутрь. Осознание того, где они, как сюда попали и что только что наговорили под диктовку собственной внезапно проснувшейся совести, повергло многих в состояние острой паники. Истеричный вопль «Я от всего отказываюсь!» стал девизом момента. Начался великий поход за своими же заявлениями.