В целом Люба уже заметила за время пребывания в этом теле, что готова есть разнообразную пищу, как и раньше, будучи человеком, и это несказанно радовало.
И тут окошко под ней открылось. Мужские руки поставили на подоконник блюдо с горячим, дымящимся пирогом. Рядом послышался одобрительный возглас ребенка и поучительный голос его отца о мытье рук, а потом – удаляющиеся шаги.
Она замерла, не веря своему счастью. Это... подношение? Случайность? Ловушка? Её чёрные глаза пристально смотрели на пирог, а нос вдыхал соблазнительный аромат. Осторожно, как змея, её шея вытянулась, а голова склонилась к подоконнику. Один быстрый, точный бросок – и половина пирога исчезла в её пасти, даже не успев коснуться языка, она просто проглотила его, ощущая лишь обжигающее тепло и божественный вкус, от которого свело скулы. Поглотительница пирогов хотела больше, слюни почти залили всё вокруг. Но, осознав, что семейство останется без ужина и она совершила воровство, устыдилась. Чувство стыда оказалось сильнее голода, и это её даже обрадовало – значит, она не совсем превратилась в зверя.
Взмыв в небо, и найдя неподалёку озеро, совестливая Лысуха сверху нырнула в глубину и с нескольких попыток поймала большую, серебристую рыбину с перламутровой чешуёй. Держа добычу в зубах, она перелетела к тому дому и, стоя на крыше, услышала возмущённый голос и детский всхлип. Её сердце сжалось.
Осторожно спустившись, она положила ещё трепыхающуюся рыбу на крыльцо, быстро постучала когтистой лапой в дверь и, взлетев, спряталась за кустистыми ветками ближайшего дерева, растворяясь в его кроне.
Раздражённый голос приближался из-за двери.
– Ну, кто там ещё в такой час?
Вышли двое – мужчина и хныкающий мальчик. Никого не увидев, мужчина уже был готов выругаться, но мальчик, заметив рыбу, пискнул:
– Это нам, ведь нам? Пап, скажи, что нам! Переливка такая большая и красивая, и редкая! Пап, ну скажи, что рыбина наша!
Мужчина наклонился, внимательно разглядывая трофей. Недоверие на его лице сменилось изумлением. Посмотрев по сторонам и убедившись, что никого нет, он взял подарок, с восторгом в глазах не меньшим, чем у ребёнка.
– Ладно... Похоже, нам. Настоящая озерная жемчужная переливка... Такую на рынке не купишь.
Дверь за ними закрылась, но радостные вопли ещё долго звучали из-за стены. Люба, притаившаяся в ветвях, почувствовала, как по её морде растягивается подобие улыбки.
«Я поймала редкую рыбу? – подумала она с лёгкой гордостью. – Буду знать».
И с чистой, умиротворённой совестью ночь и следующий день она провела в окрестностях деревни, наблюдая за спокойной, размеренной жизнью её жителей. Но когда картина стала совершенно предсказуемой и не сулила ничего нового, поняв, что ей здесь делать больше нечего, Ужасть уж было почти улетела.
Но, сделав на прощание вираж к озеру и поймав ещё одну рыбу, Люба решила оставить последний подарок той самой семье – как безмолвное «спасибо» за те короткие мгновения тепла, которые она, невидимая, у них украла.
Подойдя уже в глубокой темноте к знакомой двери с брыкающейся добычей во рту, и почти положив ту на крыльцо, уши-локаторы Охотницы уловили приглушённый писк. Повернув морду вместе с трясущейся рыбиной, величиной почти с неё саму, дергающимся взором увидела – глаза, наполненные ужасом. Глаза двоих – мальчика и его отца. Папаша, схватив сына, прижал его к себе, зажав ему рот своей широкой ладонью. В руках ребёнка, судорожно вцепившегося в отца, замерла тарелка с большим, душистым куском пирога. Они сидели на плетёной лавке справа от двери, застывшие от вида крадущегося в их сторону зверя погибели.
– Замри! Не шевелись! – прошептал отец дрожащим голосом, и его страх был таким густым, что его можно было почти пощупать.
Люба, смотря в их глаза, впервые увидела себя – настоящую Качупеллу – их взглядом: из ночи возникло чудовище – сочащаяся кровью пасть, полная трепыхающейся плоти, огромные глазницы и сложенные крылья. Она боялась издать хоть какой-то звук, боясь испугать их еще больше. Вздохнув про себя, она медленно, с почти человеческой аккуратностью, положила затихающую рыбину на крыльцо и осторожно подтолкнула её лапой в сторону семейства. Почти развернулась, чтобы уйти, чтобы оставить их с их страхом.