Со стороны древнего леса, откуда вышли животные, действовали тоньше. Две тени, почти неотличимые от древесных, метнулись вперёд – «Тихие Сёстры», дроу-наёмницы. Их пальцы выписывали в воздухе сложные знаки, и пространство вокруг белого полотна с кристаллами заколебалось, поплыло марево. Они ставили магические ловушки – области замедления времени, барьеры из ядовитой мглы, ментальные удары, способные вывести из строя самого стойкого храмовника.
Но здесь их встретили. Эльфийки из свиты, те, что сопровождали команду, не знали страха. Они двигались в идеальном тактическом дуэте: одна создавала мгновенные щиты, рассеивая ядовитые чары, другая с грацией смерча метала вееры отравленных дротиков, заставляя дроу уворачиваться и прерывать сложные ритуалы. Им на подмогу пришли эльфы, их клинки и стрелы, смоченные антидотом, отвечали на каждую атаку ядом. Это был смертельный балет точности и контрмагии. Их группа всегда откликалась на зов Бастиона.
В самой гуще, где воздух гудел от натянутой, как струна, магии и тяжелого дыхания, у белого полотна, окутанного ядовитой мглой чар, Келан и Зерил вросли в землю спинами друг к другу, став не просто воинами, а живым щитом, плотью и сталью прикрывающим груду сияющих кристаллов. Между ними, низко пригнувшись, сгрудились храмовники – их белоснежные ряды, забрызганные грязью и чужой кровью, казались последним островком порядка в нарастающем хаосе. Их голоса, сорванные до хрипа, сливались в монотонный, несмолкаемый гул защитного заклятья – звуковую стену, пытающуюся удержать трещащее по швам магическое поле.
К этому островку примкнули, завершая рвущийся периметр, две стихии. Рорик – воплощение сокрушительной, прямой силы. Каждый взмах его молота был подобен удару тарана, короткому и страшному. Свист тяжелого металла в воздухе разрывался глухим, костяным хрустом, щиты орков гнулись и ломались, а их обладатели отлетали, словно сухие щепки. Рядом с ним бушевала стихия – Люба в облике Качупеллы. Она была яростью, обретшей форму. Её низкий, вибрационный рёв, рвущийся из раскрытой пасти, должен был дробить не только кости, но и сами иллюзии, срывая с поля боя наложенные чары, как ветер – паутину. Но рык не сработал. Звуковая волна, обычно несущаяся неудержимым тайфуном, наткнулась на невидимую, вязкую преграду в метре от первых рядов балахонников и разбилась. Она не рассеялась, а будто утонула в беззвучной пустоте, не причинив никому вреда. Из глубины строя наёмников донёсся сдавленный, довольный хрип – насмешка, точная и унизительная. Враг знал. И подготовился.
На миг в глазах Качупеллы мелькнула не ярость, а настоящая, животная растерянность. Её оружие не работало. И тогда ярость вспыхнула с удесятерённой силой. Крылья, распахнутые в немом крике, создали уже не магический, а слепой, грубый порыв плоти, мышц и воздуха, отшвыривая назад атакующую волну мелких наёмников грубой силой воздуха.
Их было слишком много. Безликие тени в одинаковых чёрных балахонах, с лицами, скрытыми глубокими капюшонами. Они не были воинами – они были расходным материалом, живым, дышащим буфером. Они бросались в атаку не с криками, а с пугающим, механическим молчанием, волна за волной. Их не останавливала смерть сородичей, не пугали раны. Их цель была проста и ужасна: отвлекать, изматывать, связывать каждое движение защитников, пока главная угроза готовила удар. Они были тупым, но бесконечным напильником, точившим самый твёрдый клинок обороны.
Король и Масиус, оттеснённые к шатрам, не бежали. Они отступали, как отступает утёс под натиском волн – не ломаясь, но меняя позицию. Их прикрывал непробиваемый треугольник из «рыжиков», чья ярость была столь же дисциплинированной, как и их рыжие шевелюры. Король поднял свой артефакт-скипетр, и кристалл в нём вспыхнул не просто светом – он бил очищающим гневом. Каждый луч был тонким, как игла, и невыносимо ярким, выжигающим ядовитые чары дроу, прожигающим наведённые иллюзии, оставляя после себя лишь запах озона и чистое, пустое пространство.
Рядом с ним Масиус, с лицом, искажённым холодной яростью, оставался в человеческом облике – его природа кота-оборотня не давала ни силы, ни массы для фронтового боя. Но он превращался в живую батарею. Его пальцы летали по поясу с артефактами, и каждый жест был лаконичен и точен. Щелчок – и в воздухе расползалась сеть из сгустков сырой энергии, опутывавшая и обездвиживавшая отряд орков. Взмах – и перед следующей волной возникала зыбкая, переливающаяся всеми цветами радуги стена. Она дрожала от ударов, но держалась, поглощая и рассеивая силу, как утес дробит волны. Он не столько сражался, сколько стабилизировал фронт, латая дыры в обороне дорогими, уникальными заплатками.