И тогда прозвучал Рык. Не звук, а разрыв материи. Он пронёсся по округе, и те немногие нападавшие, что ещё не рассыпались в прах, в ту же секунду возжелали им стать. От этого рыка содрогнулась земля и задрожало небо.
И теперь перед ней стоял уже не будущий божок. Стоял жалкий, бледный Арни, чьё всесилие испарилось, как дым. Его губы беззвучно шептали:
– Нет! Не может быть!.. Как же так… я всё учёл… В свитках ясно было сказано…
Качупелла втянула воздух – раздался влажный шипящий вздох, похожий на то, как трясина заглатывает очередную жертву. Это булькающее презрение было настолько плотным, что казалось, даже воздух покраснел от стыда. А затем она рыкнула снова – коротко, отрывисто, и этот звук стал ключом, щёлкнувшим в тишине. Все нити принуждения, вся липкая паутина бессилия лопнули.
И в этот миг из чащи Древнего Леса, словно второе солнце, воссияла еще одна громада. Ещё одна Качупелла. Такая же огромная, такая же невероятная, но… с розовыми складками по телу и такими же нежно-розовыми, переливающимися крыльями. Она вышла не одна – из-за её могучих лап, из-под тени её крыльев, робко и чинно выступили те самые магические существа, что ранее замерли в муке. Они толпились вокруг её ног, как птенцы под защитой железной матери, их внутренний свет, хоть и приглушённый, уже не гас, а тихо пульсировал в такт её дыханию. Розовая гигантесса, явно недовольная суетой, издала рычание, подобное раскатам десятков пробуждающихся вулканов, вильнула хвостом с пушистой розовой кисточкой, подплыла к Любе-Качупелле и, слегка качнув мордой, коснулась её шеи в приветствии. Затем они синхронно повернули головы к Арни.
Тот уже не стоял. Он сидел в луже, которая быстро расползалась по его штанам тёмным, позорным пятном. Его лицо было маской такого немого, животного ужаса, что даже ярость казалась бы милосердием.
Розовая Качупелла оказалась не столь терпеливой. Она скривила морду в брезгливой гримасе, словно учуяла не просто страх, а тошнотворный гнилостный смрад трусости. Молниеносным движением её пасть сомкнулась на уровне его плеч. Раздался сухой, аккуратный хруст. Голова бывшего писца исчезла. Розовая гигантесса неловко выплюнула досадную помеху, и та со свистом улетела в кусты.
Люба-Качупелла, наблюдая за этим, изобразила нечто среднее между скрежетом клыков и фырканьем, что явственно звучало как: «Фу-у-у!».
Розовая же, совершенно игнорируя историческую значимость момента, заметила почти потухший королевский кристалл. Она бережно подхватила его кончиками кинжалообразных когтей, поднесла к розовой морде, мурлыкнула от удовольствия – звук, сравнимый с обвалом горы, – и аккуратно убрала… в складки кожи у шеи, где он и засветился мягким розоватым светом, словно личный фонарик.
Люба, глядя на короля и Масиуса, чьи лица воплощали собой шедевры немого потрясения, попыталась изобразить смех. Получилось не очень – скорее, каркающий, дребезжащий грохот, от которого задрожали остатки шатров. Но посыл был ясен: «Вот так-то, ваше величество. Вот ваш питомец!»
И тогда произошло тихое чудо. Пушистые подопечные Розовой Качупеллы, будто очнувшись от тяжкого сна, ожили окончательно. Их сияние вспыхнуло с новой силой – не ослепительной, а глубокой, чистой и радостной, словно утренний свет, пробивающийся сквозь тучи после долгой грозы.
Сияющие существа робко, но настойчиво потянулись к людям. И в тот же миг уцелевшие кристаллы на полотне, так яростно оберегаемые, откликнулись. Их потухшая было сердцевина вспыхнула снова – ровным, уверенным светом, похожим на мерный пульс. Каждый загоревшийся кристалл тянулся к одному из существ, и теперь вместе с ним искал свою пару среди собравшихся.
Защитники, уже пришедшие в себя, молча наблюдали. Келан и Зерил, присоединившись к королю и Масиусу, замерли в немом благоговении.
Храмовники, белые одежды которых были теперь безнадёжно испачканы, но дух не сломлен, бережно направляли уцелевших участников празднества вперёд, к этому плавному, величественному танцу света.
Они выбирали друг друга – внимательно, с любопытством и той нежной, едва зарождающейся теплотой, что способна перерасти в преданность сильнее любой магической клятвы. Над поляной, израненной, но очищенной, воцарилась не тишина поражения, а благоговейное оживление нового начала, где каждая новорождённая связь мерцала, как отдельная звезда в восстанавливающейся вселенной.