Пока на поляне шёл неспешный, одухотворённый Выбор, на периферии царил кипучий и беспощадный к недостаткам порядок. Его насаждал лично глава ДМП, Геннадий Варс. Он не просто прочёсывал местность – он проводил разбор полётов прямо на месте преступления.
Первым делом он направился к телегам. Тучный, мощный, как разъярённый бык, он с силой, неожиданной для его комплекции, пинал расщеплённые борта.
– Сюда! – его голос, шипящий от ярости, резал воздух. Он тыкал коротким, толстым пальцем в пустую, грязную бочку, валявшуюся на боку. – Сюда! В эту дыру, которую вы назвали «проверенным грузом»! Орк! Целый орк сидел тут, как сельдь в бочке! И дышал! А ваш дозор отметил «запах квашеной капусты»!
Его багровеющее лицо повернулось к следующей повозке с вырванным фальшивым дном.
– А здесь?! Двойное днище! Элементарнейшая контрабандистская уловка! Им нужно было просто лежать и не шевелиться. И они лежали! Потому что ваши стражи стучали по бортам и считали, что этого достаточно!
Руководящий состав, бледный и потный, семенил за ним, пытаясь то закрыть лицо от летящих брызг яростной слюны, то вставить словечко в своё оправдание. Их попискивания о «праздничной суете» и «давлении свыше на ускорение процедур» тонули в новом витке гневной тирады.
– Профессионалы! – орал он, переходя на рёв, от которого вздрагивали даже эльфы в ста ярдах. – Стражи порядка! Слепые кроты! Из-за вашей «отметки галочкой» всех чуть не перерезали, как стадо овец!
Однако его ярость была методичной. Каждая указанная бочка, каждое вскрытое дно были не просто поводом для крика, а уликой в складывающейся в его голове картине преступной халатности. Когда он убедился, что живых врагов больше нет, бешенство сменилось ледяной, сосредоточенной деловитостью. Варс уже не кричал, а отдавал приказы сквозь стиснутые зубы, заставляя подчинённых зарисовывать расположение этих «засадных объектов», собирать вещественные доказательства.
Его тяжёлый взгляд скользнул по оживающей поляне, по обнимающимся людям и существам, и в нём промелькнуло нечто сложное – смесь досады, ответственности и чёрной, как смоль, решимости. Потом он хрипло вздохнул, повернулся и грузно зашагал прочь, чтобы лично, без лишних слов и церемоний, взяться за составление отчёта. Отчёта, в котором будут названы все имена, указаны все бочки и все провалы. А затем последуют и выводы. Жёсткие, неотвратимые.
Две Качупеллы оседали, их исполинские очертания таяли, как ледяные громады под первым солнцем, обнажая утончённую, почти человеческую суть. Между ними состоялось знакомство, и текла тихая, неслышная никому беседа, – поток образов, ощущений и голосов, похожих на очень далёкий раскат.
– Любовь, представляешь, меня убила сосулька, – вибрировало в пространстве мыслей, окрашенное обидой и недоумением. – Я очнулась в какой-то яме. Выбралась, а отдышаться не смогла. Мужик у ямы, увидев меня, обос… ну, обмочился с перепугу. И визжал так, что у меня уши заложило, почти сутки ничего не слышала. От неожиданности я резко взлетела, ветром отнесло, по пути врезалась в какую-то сизую птицу. Та меня ещё оскорбила, назвала тварью… Я её и съела. Прямо в полёте. От обиды.
Мысленный образ сизой, хлопающей в панике птицы, мгновенно сменившийся хрустом и чувством сытого удовлетворения, был настолько ярок, что Люба мысленно фыркнула.
– Потом скиталась по лесу, пряталась, подслушивала в селениях. Про Выбор так и узнала, – поток воспоминаний на мгновение затих, сменившись робким любопытством. – А эти двое… с тобой… они и правда твои мужья? Двое?
Любин ответ был тёплым и твёрдым, как гладкий речной камень.
– Да, Розалинда.
А затем, с лёгкой, едва уловимой усмешкой, добавила:
– А эти двое – твои!
Её внутренний взгляд, тёплый и одобрительный, на мгновение коснулся Келана и Зерила, стоявших рядом, застывших в немой преданности, будто высеченных из единого куска тревоги и обожания. А потом мысленный «коготь» ткнул в сторону Хела и Масиуса, которые, замерев, наблюдали за таинством превращения с таким выражением лиц, будто они внезапно увидели новую, никому неведомую главу всех своих учебников магии.
В ответ донеслась волна внезапной, почти детской неуверенности.
– Да? А вдруг я им не понравлюсь?
– Ты прекрасна, – откликнулась Люба, и в её мысленном голосе звенела уже знакомая, тёплая улыбка.