— Как сказать, барин, — ответил тот, ухмыльнувшись.
— Ну как у нас? Все тихо?
— Шумят, шумят, а пока ничего.
Они пошли через комнаты. От шагов дрожали и тонко перезванивали хрустальные подвески люстр. Мите стало грустно. В пустых комнатах пахло старыми духами и пылью. Митя осмотрел цветы: драцены, фикусы и гигантские пальмы.
— Гляди, чтобы бабы хорошо поливали, — сказал он.
— Слушаюсь.
— Вот что, Василий, — остановившись, добавил он, — пусть жена приготовит нам поесть, а ты съезди-ка в Погорелку за десятью подводами для клади.
— Значит, для спокойствия ночью увозите? — хитро спросил Василий.
Митя съел яичницу, а потом лег на кушетку и незаметно для себя заснул. Когда он открыл глаза, уже светало. На дворе лаяли собаки, фыркали кони, и на веранде гуторили и перетаптывались мужики.
Митя приказал зарезать всех кур, гусей и уток, погрузить на подводы две бочки керосина, масло и окорока. Мяукали закутанные в теплые платки мамины любимицы — сибирские кошки.
Надев легкий домашний тулупчик, Митя вышел на крыльцо.
Все казалось новым и четким. Воздух был крепок и свеж, звезды пропали, снег очаровательно пахнул. Мужики, покрикивая и хлопая рукавицами, подтягивали веревки возков, кони с мохнатыми от инея мордами пофыркивали и подрагивали.
Когда Митя спустился с крыльца, кто-то осторожно дернул его за тулупчик. Он оглянулся.
Старуха скотница Евгения поманила его пальцем, а сама пошла за угол дома. Когда он недоуменно неторопливо подошел к ней и их скрыли постройки, старуха, приближая лицо, зашептала:
— Плохо, барчук. Енинцы пришли тебя арестовать… за Кручининым посылали. Решили не выпускать…
— Так, — сказал Митя дрогнувшим голосом.
— Что же с тобой, кормилец, теперь будет? — жалобно продолжала старуха.
— Пусть приходят, — вскинув голову, ответил Митя.
— Это Васька, — снова сказала Евгения, — Архипов. Он Митьке ямщику и в Енино дал знать, что вещи увозят… а Кручинин в Ильинском… Ему все нипочем, он давно грозился. А Васька-то… на наших хлебах вырос, в люди вышел…
Митя пошел к забору. С поля от овинов несся смутный гул голосов. Одиночные пронырливые фигуры, присматриваясь, перебегали от овина ко двору. Мужики были вооружены топорами и винтовками. Митя знал, что он легко может скрыться, но он спокойно вернулся к возкам.
Через несколько минут толпа ввалилась во двор усадьбы, окружила возки и прижала Митю к крыльцу. Митя стоял на верхней ступеньке, опираясь на палку, чуть расставив ноги.
Вперед вышли вожаки: только что прибывший с фронта Герасим, худощавый парень со сломанным носом и бегающими глазами, одетый в длинную кавалерийскую шинель, и придурковатый, саженного роста, курносый Хазов. Рядом с ними стоял Митин знакомый, седой рыбак Максим. Митя посмотрел на него, и тот, не выдержав взгляда, втерся в толпу.
— По какому праву снова хозяином стал! — крикнул нагло Герасим, но ближе подойти побоялся.
— Теперь все наше!
— Все наше, — откликнулся эхом Хазов, не спуская руки с нагана.
Митя, побледнев, сдержался, только дрогнули на его лице скулы, и, отбросив в сторону ненужную палку, насмешливо спросил:
— Когда вы это все нажили, Хазов? Ты совсем не так разговаривал, когда с отбитыми легкими приходил лечиться. По чьей милости живешь?
Хазов заморгал и глянул на Герасима.
— Мы миром порешили! Мы по закону!.. Мы воевали! Все наше! — закричали мужики.
— Напрасно слова говорите, — презрительно улыбнувшись, сдержанно ответил им Митя.
— Нам тоже некогда разговаривать, — нагло выкрикнул Герасим. — За Кручининым посылай! Он рассудит! Он батька.
Несколько мужиков подбежали к кибитке, запряженной тройкой, и ножами изрезали в ломти кожу покрышки.
— Гляди, барин! — крикнул один из них. — Гайда, товарищи, в Ильинское!
— Разговаривай один, — засмеявшись сказал Герасим и, отойдя, приказал толпе: — Разгружай возы!
Баб Митя почему-то раньше не заметил, а теперь они, растолкав мужиков, вырвались вперед и бросились к возкам. Бабы начали визжать и драться, вырывая друг у друга из рук битую птицу. Герасим топором выбил днища бочек, и бабы начали черпать ведрами керосин.
Стало противно. Митя повернувшись, опустив голову, пошел в дом.
— А барина арестовать! — крикнул ему вдогонку солдат. — Пока Кручинин не приедет, тебя не отпустим. Будем судить, как он положит, так и быть. Слы-ы-шишь!..
Митю они заперли в кабинете. В окна были видны завьюженные яблони, каменный грот, увенчанный накренившейся белой шапкой, и уголок карасиного пруда, где летом плавали два лебедя. Ворон ходил по снегу, оставляя растрепанные следы.