На пристани их уже ожидал полковник со своим отрядом. Разведчики из немцев, посланные им в город, привели пятерых красноармейцев, пойманных на улице. Немцы по дороге к пристани отрубили пленным кончики носов. Красноармейцы оказались случайно отставши-
ми от эшелона. Они ничего не знали и теперь стояли перед полковником, прижимая к носам окровавленные тряпки.
— Какого черта вы им носы отрубили? — кричал немцам полковник.
— На память отрубил, — ответил один из колонистов.
Полковник походил по набережной взад и вперед и, остановившись перед пленными, рявкнул:
— Всякий тебя, подлеца, будет теперь знать! Убирайтесь вон, рубленые носы!
Красноармейцы пошли шагом, поминутно оглядываясь, а потом побежали.
Ночь надвинулась быстро. Из-за страха в город добровольцы больше не пошли, а остались на пристани. Ожидали прибытия отрядов из Ярославля.
Высыпали звезды, с Волги поднимался туман, и от него сырели мундиры. Все присмирели и старались говорить шепотом. Хотя не было холодно, но лицеисты жались друг к другу, и когда один из них что-то хотел сказать, то у него голос прервался и лязгнули зубы.
От тумана Волга стала похожа на море. Берегов не было видно, и подползавший туман сливался с тьмою. От тишины и напряженного ожидания всем стало жутко, все казалось, что из темного провала каждую минуту могут блеснуть огоньки неожиданной стрельбы недошедшего незаметно врага.
— Лагин! А гарнизона в городе нет? — спросил примолкший Козардюк.
— Нет, — ответил Лагин, — а есть крючники, хулиганы и безработные.
Чтобы выяснить обстановку, полковник приказал Лагину, переодевшись в штатское, пойти на разведку. Лагин, повеселев, быстро скинул с себя гимнастерку.
— Господин полковник, разрешите и мне с ним пойти? — спросил Митя.
— Одного довольно, — коротко отрезал полковник.
Митя обиделся, отошел в сторону и сел на тумбу.
Лагин долго не возвращался. Время текло очень медленно. Плескалась о берег вода.
— Не застрелили ли его? — спросил Козардюк.
— Нет, выстрела не было слышно.
— А может быть, в плен его забрали, — добавил Козардюк.
— Возможно, — ответил кто-то.
— Черт их дери, мне это не нравится, — помолчав, зашептал Козардюк дрожащим голосом. — Красноармейцев отпустили, а они своих известят.
— Не разводите панику, — хрипло приказал полковник.
Часовые боялись далеко отходить. Дозоры, отойдя на несколько шагов, на цыпочках кружились вокруг пристани и возвращались обратно. Кто-то закурил, но, вспомнив, где он находится, быстро затоптал папиросу.
Отряд, стараясь не шуметь, перебрался на буксиры. Люди лежали на отсыревшем полу, не спали и шептались всю ночь. Им казалось, что из тьмы приближались шаги и звякали затворы, что гвозди чьих-то сапог скользили по камням.
— Тсс!.. Молчание, господа!
— Нет, это так…
— А вдруг нас отрежут?
— Вы думаете?
— А кто их знает!
Лагин пришел под утро. Он осмотрел весь город, побывал на вокзале и зашел домой закусить.
— Красноармейцы, узнав, что в Ярославле восстание, бежали, — доложил он, — а из Бологого сейчас пришел эшелон… Я видел, как они высаживались. Теперь городские власти уже на местах…
У всех сердца упали, а полковник утер рукавом кителя мокрые от росы усы и сказал:
— Будем сражаться до последней капли крови!
Козардюк, сняв шапку и ремни, сел на чурбан, сжал руками голову и замолчал как убитый. Глядя на подплывающий туман, полковник морщился, а потом приказал выходить на середину реки.
Утро смыло звезды с побледневшего неба. Над Волгой росли горы тумана. Серыми силуэтами слегка намечались здания города. Золотой купол собора слабо мерцал.
У всех позеленели лица. Все голоса, казалось, охрипли. Поломанный буксир потопили. Митя и Лагин прорубили топором его днище, и он, захлебнувшись, затонул, только вода закружилась сальными воронками. Пулеметы затащили в гнезда. Буксир низко сел; на его палубе от винтовок, дров и людей стало тесно.
Едва отчалили, как из городского тумана щелкнул плетью выстрел, другой, и набережная ожила от дрожащей, захлебывающейся пулеметной трели. Эхо катилось по Волге. Повизгивало. Проносились струйки пуль. На палубе люди заметались и, налетая друг на друга, полезли в маленький трюм. Штатский, боясь поднять голову, полз к трюму, работая лишь руками, держа лицо вровень с полом.
— Пулеметчики наверх! — приказал Лебединский.
Но на два пулемета нашелся лишь один пулеметчик.
— Черт! — выругался полковник, — с такими солдатами не война, а горе.