— Ребята, вот ваш новый фельдфебель! — сказал им громко полковник.
Мальчики быстро узнали в новом солдате местного мужика, что часто сиживал на берегу, покуривая трубочку.
После поверки фельдфебель собрал добровольцев в кружок, подкрутил свой ус и басом приказал:
— На месте! Шагом марш!..
Когда добровольцы затопали, фельдфебель резко начал отсчитывать, пока не добился твердости, запел и начал с голоса их учить лихой и веселой песне.
Возвращались они, окружив фельдфебеля со всех сторон, заглядывая ему в лицо. Он степенным баском им отвечал. В сенном сарае все уселись вокруг него, и Митя спросил:
— Господин фельдфебель, а что у вас за медали?
Далеко на деревне пела гармонь.
— За отличные Царя маневры, — ответил он и добавил: — Это было время. Да.
Мальчики затихли.
— Далеко время уже проникшее, — начал фельдфебель. — В Архангелгородском полку я служил. Это же полк… А выступили мы на государев смотр, погрузившись на шелон. Ушло далеко время теперь. Небольшие у солдата волоски были, а шевелились. Вот вы, кадеты и прочие господа, значит, офицерами будете, — сказал он, помолчав. — Вам о нашей службе надобно знать.
— Да, — ответил вполголоса Митя.
— Рядом с Государем Императором на конях летали, — продолжал фельдфебель, подняв
палец, — дай Бог умереть за такую радость… господи, да мы теперь словно сетку на глаза навели. Я говорю их высокоблагородию полковнику Лебединскому: я старый, ваше высокоблагородие, у меня жена и парнишка, а не могу я глядеть, как такие ребята, чистые малыши, прости Бог, за Россию драться идут. Сделайте божескую милость, примите в часть. Жена плачет, а я ей говорю: дура баба… ты чего плачешь? Разве я на плохое дело иду? Разве ты одна теперь, дура баба, плачешь…
— Архип Семенович, так вы теперь всегда будете с нами? — спросил его Лагин.
— От полковника приказание получил, значит, так, — ответил он.
— Вот хорошо-то! — сказал Митя. — А вы нас песни петь научите?
— Дойдем до всего — и петь, и стрелять, и на конях ездить. Вот служба была. Конь у меня, — Лотос звали… Молодых солдат пригонят новгородцев, покуда обломают, обучат — воши заведутся. А командир у нас — красный темляк, золотой крест за польский мятеж имел. Был старик знаменитый, хорошо службу нес. Взглянет на солдата, обожжет вконец. Против солнца вся его грудь горит. Как пройдет — тряслись…
Как с началия идем, песни поем. Очень твердо помню, как циримуляром ходили, какие лошади были. Как веселились, как благодарили великого Государя и свое начальство… Бывало, марш играют. Конь трубой… Лошадь шевелится, она чувствует. И как было весело, и как усердно солдат себя вел. Солдат, как лялечка. Сапожок у него на ноге горит, — фельдфебель хлопнул себя по голенищу, — шпора — бряночка. Бывало, идем строем, тарелки лязгают, бунчуки так и ревут, запевала заведет, да как за ним привдарят… А то, бывало, вечером сидим около казармы… Иван, как сейчас помню, песню затянет, мурашки по телу пойдут. Фельдфебель тихо запел:
Аи ты, драгунчик, соскучился. Да драгунчик замучился… По своей родной кровиночке…
— Да, искренности той нет, — петь, сказал фельдфебель. — Не плакавши, слезы просятся. Ночью лежишь, и словно вошь не дает спать…
— А что же теперь будет? — спросил Митя.
— По кому теперь человек должен равняться? — громко спросил фельдфебель. — Вот за-
помни, что старик говорит. За Богом молитва, а за Царем служба не пропадет. Идти бодро, весело на врага, не сильной, не дюжей бьет, а смелый, упорный и храбрый. Держи коня сытого, шашку вострую, догонишь врага и побьешь… Так было по старине, а теперь этого нет, — сказал он и поник головой. — Самое первое плечо погибло, — добавил он грустно.
Митя сидел, обняв Лагина за пояс. Ему от слов солдата стало тяжело.
Фельдфебель вышел из сарая и, сев на камень, закурил трубку.
18
Отряд вызвали в тот же вечер. Рожок загудел, полковник отдал команду, и все двинулись. Позади отряда на телеге везли бочонок с водой, в которую полковник влил бутылку рома. Все желали выпить. В походе все настоящие солдаты пьют. Так, прикладываясь к крану, наигрывая «козочку» и распевая, добровольцы продвигались вперед.
В четырех верстах от Ярославля по Ростовской дороге у небольшого имения была объявлена ночевка. Это был деревянный, обшитый тесом дом, на площадке перед которым росла елка. К ветке дерева был привязан ручной филин, и добровольцы, обступив его, долго наблюдали, как филин глядел на них круглыми глазами. Ночью заухали орудия, загромыхало вдали перекатами, и неприятельские снаряды начали рваться вблизи имения, брызгая вверх желтым пламенем.