У Синицыных было две небольших комнаты и кухня, где семья обычно обедала. В большой комнате, которую тетя Оля гордо называла гостиной, спали отец с матерью, а маленькая принадлежала Илье. С того дня, как сын перестал жить дома, мать входила туда только вытереть пыль и помыть полы, но никогда ничего не трогала, чтобы Илья застал свою комнату такой, какой ее и оставил.
Там стояли кресло-кровать, сейчас в собранном виде, письменный стол, платяной шкаф, компьютер и музыкальный центр. На стене висела книжная полка. Ничего лишнего: никаких портретов поп- и рок-звезд, обнаженных и полуобнаженных девушек или самолетов, свисающих с потолка. Зато на полке стояли фотографии: много военных в форме и с орденами (отец и дед, догадался Андрей); семейный снимок, сделанный где-то на море; и фотография девушки, которую Андрей уже видел как-то рядом с Синицыным. Эту фотографию Илья, как только они вошли, снял и молча убрал в ящик.
Мать Синицына тем временем накрыла на стол и позвала мужчин есть.
Андрей сперва нерешительно уселся на краешек стула, но скоро расслабился и устроился поудобнее. Ольга Синицына приготовила к приходу сына просто царский обед. Маринованные грибочки, салат из свежих овощей, горячие бутерброды с колбасой и помидорами, несколько видов сыра, клюквенный морс. Перед Синицыным-старшим стояли графин с водкой и домашнее лечо на закуску. А еще по кухне витал аромат поспевающей в духовке шарлотки. Тут у любого слюнки потекут, а не только у соскучившихся по домашней еде кадетов.
Уминая за обе щеки самый вкусный плов, который он только пробовал в жизни, Андрей внимательно прислушивался к семейным разговорам. Илья заинтересованно спрашивал то про одного, то про другого знакомого, а мать и отец поочередно выкладывали ему новости.
Время от времени отец начинал шутливо боксировать Илью в плечо, или давал ему легкий подзатыльник, или слегка ерошил волосы, на что Синицын-младший недовольно мычал, а Андрей, мучительно краснея, опускал глаза.
Наконец разговор коснулся училища.
— Троих уже выгнали, — одного из первого и двоих из второго взвода, — сообщил Илья, с серьезным видом жуя пирог.
— А за что? — взволновалась тетя Оля.
Илья взял еще один кусок шарлотки.
— В основном за оценки. У того, что из первого взвода, кажется, едва ли не десять двоек было.
Отец нахмурился:
— А у вас как с оценками?
Андрею так понравилось, что он обратился к ним обоим, а не только к сыну, что он даже решился впервые за весь день вставить слово:
— У нас нормально. Втягиваемся потихоньку.
— Ну-ну, — одобрительно крякнул отец. — Только скорее втягивайтесь.
Вечером Илья настоял, чтобы Андрей лег на кресло-кровать, а сам устроился на полу. Мальчики не разговаривали — каждый думал о своем.
Илья, например, думал о фотографии, которая лежала теперь в нижнем ящике стола. А вернее, о девушке с фотографии.
Андрей, как ни странно, тоже думал о фотографии: о той, с которой дерзко и вызывающе улыбалась красивая чужая женщина. Его мать.
Потом они оба заснули.
Выходные пролетели незаметно.
3 В понедельник Левакова вызвал к себе начальник училища генерал-майор Матвеев. Раньше Андрей видел Матвеева только издали и, как и многие другие кадеты, немного его побаивался. Высокий, неулыбчивый, он мог неожиданно подойти к любому суворовцу и завести с тем неспешную беседу. Суворовец при этом безнадежно терялся, бледнел, заикался, хотя генерал-майор задавал ему самые простые вопросы. Это была его привычка, к которой кадеты никак не могли привыкнуть.
Поэтому, войдя в кабинет, Андрей, нервничая, преувеличенно громко доложил:
— Товарищ генерал-майор, суворовец Леваков по вашему приказанию прибыл!
Матвеев сидел за столом. Кабинет был огромный, и любой, не только Андрей, мог почувст-вовать себя здесь потерянным.
Поскольку начальник училища не сразу отреагировал на его появление, Леваков хотел было повторить доклад, но тут Матвеев поднял голову, быстро оглядел Левакова и удовлетворенно кивнул.
— Проходи, суворовец Леваков. Тебя, кажется, Андрей зовут? — спросил он неожиданно, очень мальчика этим вопросом удивив. Но, скрыв изумление, тот все так же громко отчеканил: