Странно, что именно этот эпизод вспомнился Андрею, когда он шел к командиру взвода. Илья однажды спросил, почему он поступил в Суворовское училище. Андрей тогда что-то ответил, но только сейчас понял, что ответил совсем не то. Однако и правильного ответа он пока не знал. Будут ли у него теперь время и возможность его узнать?
Леваков остановился около кабинета, одернул форму, пригладил волосы и постучал.
Майор внимательно смотрел на кадета, как будто ждал чего-то. Андрей громко доложил:
— Суворовец Леваков из увольнения прибыл.
— Ты опоздал, суворовец, — ответил Василюк.
Андрею показалось, что эти слова прозвучали двусмысленно, и он покраснел. Однако го, что сказал командир дальше, заставило его остолбенеть.
— Как она? — Голос майора звучал уже совсем по-другому: Андрей услышал в нем сочувствие. Выходит, командир все знает? Но откуда? И тут Леваков чуть не ударил себя по лбу. Известно откуда! Бабушка!
Вот почему его так легко отпускали в увольнение. А он-то все гадал, что она такое Василюку наплела. Теперь понятно — бабушка сказала майору правду.
И все-таки Андрей переспросил:
— Кто она?
— Мама твоя, — терпеливо пояснил Василюк. — Что врачи говорят?
Понимая, что отпираться бессмысленно, Леваков ответил:
— Да вроде бы на поправку идет. — Он, разумеется, соврал. А что делать? Не говорить же майору про операцию и деньги? А смысл? Чтобы Василюк опять сочувственно крякнул, погладил его по голове и дал леденец? Нет, это его горе, и наслаждаться им Андрей никому не позволит.
— Вот и хорошо. — Василюк кивнул. — Только, суворовец Леваков, ты больше не ври.
Человек, который носит эту форму, не должен врать.
Из кабинета командира Андрей вышел с двойственным чувством: мальчик готов был петь от счастья, но в то же время ему хотелось плакать. С тех пор как, войдя в незнакомую квартиру, он обнаружил там без сознания свою мать, подобное случалось с ним нередко, и Андрей уже начал привыкать к такому состоянию.
Вернувшись в казарму. Леваков немного походил среди ребят, а потом не выдержал и вышел в коридор. За ним последовал Синицын. Илья и не догадывался, что выбрал для разговора самый неподходящий момент.
Догнав друга, он какое-то время молча шел рядом и наконец решился:
— Послушай, Андрюх, может, я могу тебе чем-то помочь?
Леваков непонимающе на него посмотрел:
— Что?
Синицын продолжил:
— Мне кажется, у тебя неприятности, и вот я… Я вот хотел…
Дернувшись, Андрей повернулся к нему:
— Ничего не надо. Я сам разберусь. Ты меня сейчас не трогай. Потом все объясню.
Отступив на шаг, Илья все же решил попробовать еще раз:
— Но все-таки…
— Я сказал: нет.
И он, не оглядываясь, ушел, по дороге со злостью стукнув кулаком стену. Причем стукнул, видимо, сильно, потому что тут же схватился за руку, однако не вскрикнул и даже не остановился.
Илья смотрел вслед другу. Он не обиделся. Теперь Илья был уверен — у Андрея большие проблемы. Возможно, даже намного более серьезные, чем его собственные. И Синицын пошел обратно в казарму, раздумывая, как помочь Левакову.
2.
На следующий день между суворовцами и преподавателем истории Михал Михалычем загорелся жаркий спор.
Михал Михалыч, или как его называли за глаза — Мих Мих, был крупным неповоротливым отставным военным с густыми, желтыми от табака усами, которые он интенсивно приглаживал, особенно если нервничал.
У Мих Миха, как и у Палочки, был свой метод преподавания. И метод этот заключался в том, что он не просто пересказывал тот или иной эпизод истории России, но обязательно хотел, чтобы суворовцы восприняли его эмоционально, пропустили через себя и вступили с преподавателем в дискуссию. А когда добивался своего, начинал переживать, повышал голос и всеми силами пытался отстоять свою точку зрения, яростно дергая усы.
В этот раз обсуждалась очень близкая Синицыну тема — декабрьское восстание 1825 года. Дискуссия разгорелась жаркая. И неожиданно Илья оказался на стороне Мих Миха. А главным их оппонентом был Сухомлин.
Этот спорил хладнокровно, логически аргументируя каждое свое заявление, а любое возражение оппонентов отражал едко, остро, безапелляционно. Будучи абсолютно уверен в своей правоте, Сухомлин, прежде чем приступить к обоснованиям, обычно задумчиво поправлял очки, поднимал сочувственный взгляд на противника и говорил:
«Видите ли, в чем дело…»
Вот и на этот раз он встал, вернул сползшие очки на переносицу и начал: