— Все путем, — спокойно заверил его товарищ, — просто у меня мать с сестрой по вечерам от телека не отлипали. Стоило нам с отцом хотя бы заикнуться, что, мол, хватит уже, так они такой визг поднимали, что мы покорно садились рядом и молчали в тряпочку, — Трофимов вздохнул, — Вот, думал, хоть здесь отдохну…
Тут не выдержал Перепечко, который, в отличие от остальных, не сводил заинтересованного взгляда с экрана:
— Слушайте, шли бы вы болтать в другое место! Мешаете ведь.
Ребята переглянулись и прыснули.
— Печка, не переживай, они будут жить долго и счастливо, — успокоил его Сухомлин, — А если ты хочешь узнать подробности, обратись к Трофиму — он у нас, оказывается, эксперт по сериалам.
— Точно? — наивно обрадовался Перепечко, но, заметив, что кадеты ржут в кулак, обиженно сказал: — Я вообще, может, к эстетике готовлюсь. Изучаю отражение темы любви в искусстве.
При упоминании эстетики Макс вздрогнул, потом резко вскочил, подошел к телевизору и начал судорожно переключать каналы. Суворовцы удивленно молчали, наблюдая, как одна картинка на экране сменяется другой. А Макс даже не следил за программами — просто щелкал и все.
И тут Сухомлин вдруг неожиданно что-то заметил и завопил:
— Эй, Макс, остановись. Там, кажется, твой отец мелькнул!
Только тогда Максим в первый раз посмотрел на экран — так, как будто впервые увидел телевизор, и щелкнул пультом назад.
На экране действительно был его отец. Он стоял в небрежно наброшенном на плечи белом халате посреди больничного коридора.
Рядом волновалась молоденькая, но не очень симпатичная журналистка в очках и с косо подстриженной челкой. Макс прибавил звук.
Журналистка спросила у господина Макарова, почему он решил обратить внимание на тяжело больных пациентов именно этой больницы, на что отец, выдержав положенную паузу, ответил:
— Как вы понимаете, выбор был совершенно случаен. Не секрет, что в нашем городе немало людей, которым жизненно необходима операция, но, находясь за чертой бедности, многие просто не могут себе это позволить. Я рад, что в моих силах оказалось спасти хотя бы одну жизнь, — Макс не верил своим ушам.
Отец говорил так, словно сам только что вышел из операционной.
Журналистка тем временем продолжала гнуть свою линию:
— Значит, когда вы договаривались о том, что оплатите операцию, то даже не знали имени пациентки?
Господин Макаров улыбнулся. Макс догадался, что именно в этом месте ему по сценарию положено было улыбнуться и, возможно, пошутить, как бы говоря: «Да, я молодец, но как видите, не бравирую этим».
— Зато теперь я знаю ее имя. Нашу больную… — он так и сказал:
«нашу»! — зовут Нина Владимировна Левакова.
Макс быстро выключил телевизор. А он-то, дурак, уши развесил.
Подумал, отец на самом деле помочь хотел. Бескорыстно. Но Макаров-старший и здесь умудрился найти свою выгоду. Никогда еще Макс так не стыдился отца, как теперь.
— Ну зачем же ты выключил, — раздался сзади злой голос Андрея, – такая передача интересная!
Макс обернулся. Леваков стоял рядом, с трудом переводя дыхание, зрачки его сузились.
— Круто, Макс. Спасибо тебе большое. Каково это — на чужом горе светиться, а? Да если бы я знал, так лучше… — Леваков не договорил.
Он хотел сказать, что если бы знал, то лучше бы пошел к Ромке.
Однако не сказал, повернулся и молча вышел.
Макс смотрел ему вслед и чувствовал, что краснеет.
Глава восемнадцатая.
1.
Полина Ольховская была очень расстроена. Пять лет она проучилась в педагогическом институте и ни разу не усомнилась в том, что правильно выбрала профессию. А сейчас… Нет, безусловно, Полина догадывалась, да и на лекциях им не раз говорили, что теория зачастую расходится с практикой, но она была абсолютно в себе уверена. Или самоуверенна, что, по всей видимости, не одно и то же.
Теперь уже поздно об этом думать.
Но ведь на четвертом курсе она целую четверть преподавала эстетику в одном элитном лицее. И все было замечательно: и дети ее любили, и родители восхищались молоденькой учительницей (в основном, правда, папы, но об этом Полина старалась не думать).
Когда после выпуска выяснилось, что в Суворовском училище открыта вакансия преподавателя этики и эстетики, она даже обрадовалась. Что может быть интереснее, чем прививать идеи прекрасного будущим офицерам, думала она, в глубине души мечтая воспитывать для Российской армии едва ли не новых Андреев Болконских. А что?