– Ну ты то точно не из крестьян, – ушел от ответа профессор. – Или из военной семьи или купеческой. Из таких как ты, революционеры и выходят.
– Нет уж, тут вы ошибаетесь! Я за мир и стабильность, а революция это хаос, разруха и анархия. Большевики власть удержат, но какой ценой! Миллионы погибших, умерших, не родившихся. Вам хорошо, лет двадцать протянете, не больше, а мне предстоит пережить и голод и войну и репрессии.
Что-то меня понесло, нервы сдают. Почти разуверился, что вернусь обратно в свое время. Что-то замкнуло в капсуле, лежу, наверное, в психушке овощем.
– Спасибо, утешил, – профессор поджал губы. – Хотя ты прав, мне и двадцать лет за счастье будет прожить.
– Ой, извините, – смутился я. – Происхождение подвело, за языком не слежу.
Дальше идем молча, обиделся профессор. Хорошо, что близко. На квартире застаем соседку, явившуюся с внуком. Анфиса постарше Марфы выглядит, на все семьдесят.
– Никак я не могу взять, сама подумай, в одной комнате с Коленькой я их не поселю, да еще больной малец. Есть у тебя комната, вот и пусть живут, – Анфиса, как мне кажется, уже не первый раз доказывает Марфе невозможность приютить нас.
– Дамы, давайте вы свои вопросы потом решать будете, – потребовал внимания профессор. – Мне руки помыть и к больному.
– Да, конечно, вот сюда проходите, я солью, – заторопилась Марфа, указывая дорогу профессору.
– Живите у нее не съезжайте, – на ухо зашептала мне Анфиса. – Никто вас одних больше не пустит.
– Так она говорит – сын должен вернутся.
– Какой сын! – махнула рукой Анфиса. – Убили его еще в семнадцатом под Царицином, зарубили шашками, Евойный друг приходил, сам весь в бинтах. Говорит: видел, как упал Пашка с коня после удара, не смог тело забрать, раненый тоже был. Еле ушли от погони, а больше сотни своих оставили на поле умирать, кто сразу не погиб. Ильинична пластом пролежала седьмицу, потом поднялась, говорит: видение мне было, что жив. А хоть бы и выжил, как он сюда вернется, сразу к стенке поставят.
Появился профессор, кивнул мне на саквояж
– Возьми, пойдем смотреть твоего брата.
Артуру стало еще хуже, судя по его виду. Красные пятна по лицу, испарина, мутное выражение глаз. И я во всем виноват, потащил его с собой, а сам хоть бы кашлянул.
– Ну-с, поглядим, – присел профессор на услужливо пододвинутый Марфой стул. – Откройте рот юноша.
Артур со страдальческим выражением лица выполняет требования доктора.
Профессор посмотрел горло, проверил пульс, послушал стетоскопом легкие и сердце. Обычный осмотр, давление и то нечем смерить. Я уж молчу про анализы. У него что, и градусника нет? Температуру рукой меряет!
– Легкие чистые, бронхи тоже. Обычная инфлюэнца. Горячее молоко с медом, пропотеть хорошо и все пройдет. Если температура повысится – растереть уксусом, – вынес вердикт доктор.
– И все? – я разочарован. Нет, хорошо конечно, что нет пневмонии, но такое лечение я мог и сам назначить.
– Я выпишу рецепт, пойдешь в аптеку, рядом с моим домом. Она закрыта, поднимешься на второй этаж, квартира прямо. Спросишь Льва Самуиловича, скажешь, что от меня. Это микстура для снятия жара, сделает быстро, подождешь. Вот с оплатой не знаю, сам будешь договариваться. Да, еще неплохо было бы растереть на ночь со спиртом или водкой.
В рецепте кроме цифр ничего разобрать нельзя. Шифрограмма. Не спрашиваю что там, все равно не пойму. Вот и что мне платить за такую работу?
– Профессор, что я вам должен?
Тот тяжело вздохнул. Выручила Ильинична, взяв профессора под руку, увлекла за собой, пробурчав, что не мое это дело – о деньгах говорить. Укутав Артура одеялом, выхожу следом. Марфа укладывает в саквояж профессору небольшой кусок сала, завернув его в газету, несколько яиц, тоже обернутых в бумагу, непроданные пирожки. Судя по выражению лица – профессор доволен. Хорошо ему, со своей профессией с голоду не помрет, а как мне сейчас заработать? Если бы не удачный грабеж, то пришлось бы тащить Артура в больницу, надеясь, что там вылечат. А мне ночевать под мостом, пока тоже не заболею.
– Ильинична, так мы остаемся? – после ухода доктора наезжаю на хозяйку. – Если сын вернется, то сразу освободим комнату. Денег мало – раздобуду еще.
Марфа тяжело вздохнула, поджав губы.
– Ильинична, тут ко мне утром из домового комитета приходили, – подключилась соседка. – Уплотняют тех, у кого жилплощадь лишняя. Я сказала, у меня дочка живет и внучок, так меня, слава богу, не тронут, а вот к тебе точно подселят солдат, али беженцев. Вот и выдай ребятишек за своих сродственников, глядишь и пронесет.