– А как же ты к ним теперь доберешься?
– Сам не знаю. Бог даст, как-нибудь доберусь. А может, здесь останусь. Буду учиться в университете. Очень хочу учиться. А нам комиссар говорил, что учиться теперь будет бесплатно. Как думаешь, это, правда, будет?
– Все может быть. Раз обещают, то должны сделать.
– Вот и я надеюсь. Только воевать совсем не хочется. То на австрийцев хотели нас гнать. Теперь вот непонятно на кого гонят. А я не солдат. Я крестьянин.
– Так вы же, вроде бы, сами согласились?
– А что было делать? Временное правительство говорит, что надо воевать, а советы говорят, что будет мир. Мы, понятное дело, за советы. А потом советы говорят, что для мира нужно воевать с казаками, солдатами с фронта или еще с кем-то. Вроде бы с директорией в Киеве совет что-то не поделил. Вот и пойми, что делать? Наши пока стоят за советы. А там посмотрим.
– Да, дела – протянул Давид – Я тоже не знаю. Качусь по России, как шар, а куда, зачем?
– Я думаю, сейчас никто не знает. Только не говорят об этом. А оно само как-то идет и куда-то придет. Вот тогда самые наглые и скажут: это мы все предсказали и вас привели! А люди им поверят. Людям же хочется, чтобы были те, кто подскажут, как надо.
Замолчали. Стало совсем холодно. Давид отошел внутрь вагона, а молодой солдатик, кутаясь в шинель, все смотрел на мир, сквозь дверь вагона-теплушки.
Солдаты пели, смеялись, допивая остатки самогона, позабыв про студента. Давид уселся в углу и огляделся. В вагоне находилось десятка два солдат, были сложены какие-то важные армейские пожитки, стояла печка-буржуйка, около которой грелись несколько человек. Да, на вагон первого класса не очень похоже. Но… какая разница. Вон уже показались первые дома, явно не деревенские. Поезд приближается к Харькову.
Харьковский вокзал произвел впечатление на Давида. Он был не меньше и не менее помпезным, чем столичные вокзалы. Особенно это бросалось в глаза после небольшого полутораэтажного вокзала в Белгороде. Да и сам город выглядел вполне благоустроенным, не в пример городам, через которые уже довелось проезжать Давиду. Однако встречали их в Харькове… не очень радостно. Точнее, не все радовались.
Состав долго стоял перед станцией. Наконец, тронулся. Но прибыл на какой-то далекий запасной путь, где уже жарко ругались две группы вооруженных людей. Одна группа состояла из уже привычных, собранных с бору по сосенке «красных гвардейцев», отрядов сторонников советов. Другая группа была интереснее. Форма здесь имела место. Причем, форма старой российской армии. Но кокарды и погоны были странные, составленные из двух цветов: желтого и голубого. И первые, и вторые старались окружить состав. Но наличие противников (или не противников) не позволяло им добиться своей высокой цели. При этом, стрелять не жаждали ни первые, ни вторые.
Солдаты из теплушек сначала с тревогой, а потом с любопытством смотрели на сложные перестроения, сопровождаемые самой площадной бранью, происходившие у них на глазах. Наконец, на тумбу перед поездом влез какой-то обладатель кожаной куртки, огромного маузера и бородки клинышком.
Он начал уже привычные по Питеру речи о свободе, мире, земле, заводах и прочих благах, которые щедро сулили своим сторонникам советы. Красные гвардейцы, сторонники «кожаного», громкими криками выражали свое одобрение. Потом его сменил офицер с синими петлицами, и синим же знаком, кажется, трезубцем, на рукаве шинели. Он призывал солдат вливаться в армию Украинской народной республики, которая одна может противостоять агрессии и хаосу, осуществить вековые чаяния всех народов Украины о независимости. Поляки не особенно понимали, о чем идет речь. Но слушали с интересом, порой смеясь какому-нибудь неожиданному созвучию русских и польских слов.
Пока ораторы упражнялись в красноречии, поддерживаемые своими сторонниками, Додик напряженно думал. Собственно, и первые, и вторые ему были не особенно интересны. И уж совсем не улыбалось Давиду попасть в перестрелку сторонников мировой революции и независимой Украины. И если польские солдаты были вынуждены примкнуть хоть к кому-то, то у него, как говорил его бывший попутчик, Александр Иванович, «еще были дела на этом свете». Словом, нужно было бежать. Выпрыгивать сейчас из вагона было не просто. Его бы заметили сразу же. Ладно, подождем. Перебранка на перроне постепенно затихла, надоев и тем, и другим.
Наконец, противоборствующие силы на перроне пришли к соглашению. Солдаты польского запасного полка начали выпрыгивать из вагонов. Вот оно. Давид выпрыгнул из двери, но не побежал вперед, где организовывалось построение, чтобы куда-то идти, а быстро пролез под вагоном. Попытался выглянуть на другую сторону. Оп. Там тоже стояли вооруженные люди. Ничего. Подождем. Поезд пока стоит. Выглянул еще раз. Пусто. Выскочил и быстро побежал вдоль состава, перескочил еще через пару путей. А вот и перрон с обычной публикой.